«Билл Най и Бумеранг: Сказка о кротком муле и другие литературные жемчужины»

Затем они отвели его на общественную площадь, где Хонг Ли предполагал, что он должен произнести свою речь, и они принялись пинать его в самую бесформенную массу. Они пинали его в шарообразную форму, а затем сплющили его, после чего они сбили его в ромбоид. Это изменение сопровождалось ударами его в равнобедренный треугольник. Когда он стал больше похож на связку старой одежды, чем на китайца, они взяли его щипцами и выбросили за крепостные стены.

Хонг Ли вернулся в сознание и пробормотал: «Где я?» или слова в этом роде. Благородный погонщик мулов, проходя мимо, коснулся его горячим концом своего мульего кнута и показал ему маршрут в Денвер.

Хонг Ли говорит теперь, будь он хоть сколько-нибудь скромным, нет места лучше дома.

Ю ФУ.

Она довольно ниже среднего роста, и ее походка — это легкое скользящее движение кривоногой морской свинки. У нее рот как у козодоя, и когда она смеялась над каким-то маленьким остроумием, таким, как я всегда отпускаю, ее верхняя губа откидывалась назад над ее головой, пока не цеплялась за большую небесную шпильку, и ее сопровождающему приходилось идти туда с гаечным ключом и отцеплять ее. Это была самая небесная улыбка, которую я когда-либо видел. В ней было так много глубины и души. Я чувствовал себя польщенным, конечно, но я был более осторожен в своих замечаниях после этого. Китайцы, как нация, не могут справиться с нашим американским стилем шутки. Они недостаточно сильны.

Ю Фу держали здесь по телеграмме из Денвера, до понедельника, когда она была освобождена по судебному приказу о хабеас корпус. Я пошел посмотреть, как приказ сработает на китаянке. Сначала он, казалось, не зацепился, но через некоторое время он начал работать на ней все в порядке; и в конечном итоге выпустил ее. Но я бы не был хабеас корпус за 2 доллара в день и питание.

После освобождения по приказу, так как в то время не было ордера, адвокат сказал А Саю, который отвечал за Ю Фу, что лучшее, что он может сделать, это убраться с большой силой на какой-нибудь иностранный берег, так как денверский офицер будет здесь в понедельник вечером с необходимыми документами, чтобы забрать Ю Фу обратно в Денвер. Ее поэтому отвезли в роскошную резиденцию Хонг Ли, на Второй, недалеко от улицы А, где ее нарядили в мужскую одежду; но шериф Босуэлл зашел, и через прозрачную маскировку он обнаружил Ю Фу.

Он арестовал ее. Она была залита слезами. Это была первая ванна, которую она когда-либо принимала. Он взял ее и держал ее, фигурально выражаясь, пока другая телеграмма не объявила, что реквизиция губернатора отменена, и Ю Фу отправилась к месту назначения.

Я напишу маленькую новеллу следующим летом с этой сказкой в качестве основы, и это будет хорошая вещь. Я делаю вырезки сейчас в сапожной мастерской здесь, в городе.

ВИСЛОУХИЕ ЛЮБОВНИКИ МАЛОГО ЛАРАМИ.

ГЛАВА I. — СКАЗКА О ЛЮБВИ И РОДИТЕЛЬСКОЙ ВРЕДНОСТИ.

Сцена открывается пейзажем. На переднем плане стоит дом; но нет жимолости или анютиных глазок, карабкающихся по двери; нет водосборов или сладко-горьких, или холостяцких пуговиц, цепляющихся с любовью к карнизам и наполняющих воздух ароматом. Причина этого в том, что слишком рано весной для водосборов и анютиных глазок, в то время, когда открывается наша история, и они бы не росли в той местности без орошения, в любом случае. Это причина, по которой эти маленькие дополнения не появляются в пейзаже.

Но сцена, тем не менее, достойна художника. Дом, особенно, должен быть покрашен, и легкий слой той же статьи на передних воротах улучшил бы его внешний вид материально. В дверях коттеджа стоит девица, чья естественная прелесть увеличена на 30 или 40 процентов большой ороновой цепочкой, которая окружает ее лебединую шею; и, когда она затеняет свои глаза своей алебастровой рукой, блеск гуттаперчевого кольца на ее переднем пальце говорит случайному наблюдателю, что она помолвлена.

В то время как она затеняет свои глаза от ослепительного сияния светила дня, вышеупомянутое светило дня продолжает садиться, согласно рекламе, и наконец исчезает за снежным хребтом, освещая, как оно делает это, пушистые облака и превращая их в золото, фигурально выражаясь, делая картину превосходящей прелести. Но что ей до заката за 13 долларов, или низкого, печального вопля шалфейной курицы далеко вверх по каньону, когда она зовет своего партнера? Что ей до пурпурного пейзажа и скорбного вздоха коровы, который доносится до нее через великий водораздел? Ей нет дела ни на цент.

ГЛАВА II.

Теперь самое время ввести одинокого всадника. Его видно едущим на мышиного цвета бронко ровной иноходью, и, по его беспокойству в седле, очевидно, что он ехал долгое время, и что это не согласуется с ним. Он посещал весеннюю встречу Роки Маунтин Раунд-ап.

Он берет благожелательный жевок табака, смотрит на свои часы с цилиндровым спуском и погружает свои огромные мексиканские шпоры в задыхающиеся бока своего бронко-скакуна. Амбициозный скакун встает на дыбы и устремляется в сгущающуюся тьму со скоростью двадцать одна миля за двадцать один день, в то время как горькая клятва срывается со сжатых зубов и покрытых пеной губ косолапого всадника.

Но стой! Давайте поймаем быстрый контур одинокого всадника, ибо он — обрученный любовник и нежноглазая газель Луэллы Фроузлетоп, королевы Скиммилк Ранче. Он, очевидно, человек лет двадцати, со зловещим выражением большого, амбициозного, импортного, итальянского рта. Широкополая белая шляпа с алой фланелевой лентой защищает его готические черты от палящего солнца, и бледно-коричневый костюм из дака обволакивает его гибкую форму. Конский лассо висит на его седле, и слабый намек на пушистые усы на его выточенной верхней губе только начинает просачиваться в воздух, как будто стыдясь самого себя. Это одни из тех болезненных усов, своего рода помесь блондина и тигрового, которые означают достаточно хорошо, но никогда не достигают ничего. Его глаза свирепы и беспокойны, с короткими, выразительными, белыми ресницами, и его нос короткий, но широкий, постепенно тающий в его бронзовые и статные щеки, как блюдо мороженого перед пикником воскресной школы.

Таков грубый набросок Косолапого Пита, поклонника, который украл сердце Луэллы Фроузлетоп, королевы Скиммилк Ранче. Он не красавец, но он очень хорош, и он любит прекрасную Луэллу с большим усердием, хотя ее родители против этого матча, ибо мы могли бы также сообщить проницательному и красивому читателю, что ее родители — пресвитериане, тогда как герой этой кровь леденящей сказки — баптист твердой скорлупы. Так два сердца обречены любить напрасно.

ГЛАВА III.

Всё то время, пока мы продолжали предыдущую главу, Луэлла стояла в дверях, глядя на восток; на голове у неё был наброшен грязный ситцевый фартук, а в скорбных рыжеватых глазах застыло мечтательное, отрешённое выражение. Внезапно её чуткого и гибкого уха коснулся звук конского копыта.

— Ага! — бормочет она. — Тс-с! Это он. Черт бы его побрал! Почему он не мог проявить хоть каплю стиля и приехать вовремя? — И она с нетерпением прихлопывает огромного комара, присевшего на её смуглую руку.

Любой, кто видел её в этот момент, понял бы, что она в ярости. Особой причины для этого не было, но она была единственным ребёнком в семье, привыкла к баловству и потаканию своим прихотям, а также к тому, чтобы валяться в постели до половины одиннадцатого. Это сделало её взбалмошной, и она время от времени пускала в ход первое, что попадалось под руку.

— Ты у нас знатный соня с Биттер-Крик, не так ли? — произнёс бледный цветок ранчо Скиммилк, когда одинокий всадник спешился со своего запыхавшегося скакуна и с большим хладнокровием заключил её в объятия.

— В каком смысле? — спросил Пит Косолапый, отстраняя её от себя и с любовью заглядывая в её глубокие рыжеватые глаза...

— О прекраснейшая из своего племени, — продолжал он, вынимая порцию жевательного табака, готовясь запечатлеть долгий, широкий, страстный поцелуй на её пылающей щеке, — ты не ведаешь, что говоришь. Путь был долог, мой неспешный скакун страдает костным наростом на задней ноге, а ты коришь меня, своего заблудшего возлюбленного, без причины. — Он знал, что она на него набросится, поэтому заранее заучил эту маленькую импровизированную речь.

Она прильнула своей солнечной головкой к его вздымающейся груди на час или около того и пролила одиннадцать или восемь счастливых слезинок.

— О путеводная звезда моего существования и утешительница всех моих печалей, — сказал он с очаровательной наивностью, — не полетишь ли ты со мной сегодня ночью к ближайшему мировому судье, чтобы стать моей прыткой газелью, моим маленьким «не плюс ультра», моим собственным «magnum bonum» и «multum in parvo», так сказать? Оставь своих родителей-пресвитериан управлять ранчо и лети со мной. Ты ни в чём не будешь нуждаться. Тебе никогда не придётся опускать свои ямочки на руках в посудную воду или выжимать бельё. Я куплю тебе новую стиральную машину из розового дерева, и когда твой малейший взгляд укажет на то, что тебе нужно сорок или пятьдесят долларов на булавки, я выпишу чек на эту сумму.

Он только закончил свою маленькую тираду, что бы это ни значило, и добавлял несколько изысканных жестов, когда старик вышел из-за бочки с дождевой водой с дробовиком и сказал пылкому возлюбленному, что тому лучше убираться восвояси. Он велел пылкому поклоннику Луэллы не задерживаться, и, поскольку сказал он это своим спокойным, но твёрдым тоном, одновременно поглаживая курок дробовика, любовник не стал медлить, а поспешил к своему ржущему коню и, легко вскочив в седло, вскоре скрылся из виду. Мы оставим его на дороге на короткое время.

ГЛАВА IV.

Теперь предположим, что прошло три года. Луэллу отправили навестить друзей в южной Айове, отчасти чтобы унять её горе, а отчасти чтобы сэкономить расходы, ибо она была большой любительницей поесть. Там она встретила молодого человека по имени Руфус Г. Хоппер, который влюбился в неё — это была едва ли не первая тяжёлая работа, которую он проделал, — и когда, метафорически выражаясь, он положил к её ногам свою усадьбу в 40 акров с её богатством яиц кузнечиков, она капитулировала и стала его, а он — её.

Таким образом, эти двое бывших возлюбленных давних времён оказались разлучены, и прекрасная королева ранчо Скиммилк сменила место действия своих привязанностей. И всё же случайному наблюдателю казалось, что всё идёт хорошо, хотя порой в её глазах появлялся тот самый отрешённый взгляд людей, несчастных в любви или страдающих от расстройства печени. Было ли это ускользающее видение отсутствующего возлюбленного, или же она съела что-то, что ей не подошло?

Ах! Кто скажет, что порой в её сознании не вспыхивал факт, что она принесла себя в жертву на алтаре Маммоны и отдала свою богатую любовь в обмен на сорок акров государственной земли? Но приближалось время празднования свадьбы, а вестей от отсутствующего возлюбленного всё не было. Всё ближе и ближе становилось 4 июля, день, назначенный для свадьбы, а отсутствующий поклонник всё ещё таился в тёмном таинственном лоне неизвестности.

Эти звёздочки указывают на количество дней, которые, как мы должны предположить, прошли, и вот настал радостный день ликования нации. Громкоголосая пушка в сотый раз провозглашает, что в маленькой революционной стычке 1776 года наши предки одержали верх. Развеваются флаги, играют оркестры, взрываются петарды, пугая сельские упряжки. Повсюду видны миловидные деревенские девушки в своих лучших нарядах, а сыновья фермеров ходят по улицам, спрашивая цену на арбузы и газировку. Вскоре оркестр проходит по улице, играя «Old Zip Coon» с вариациями. Начинает формироваться процессия, направляющаяся к главной трибуне, где будет зачитана Декларация независимости для восхищённой публики, а лимонад будет продаваться по пять центов за стакан.

Но кто эта пара, сидящая на переднем сиденье возле трибуны оратора и слушающая с восторженным вниманием новый и леденящий кровь роман под названием «Декларация независимости»? Это Луэлла и её новенький муж. Случайный наблюдатель может заметить это по тому, как он дымит дешёвой сигарой ей в лицо и позволяет ароматному дыму от пятицентовой гаваны дрейфовать в её рыжеватые глаза. Внезапно оркестр заводит оперную мелодию «Captain Jinks», и когда печальная мелодия замирает вдалеке, молодой человек гордо выходит вперёд по окончании вступительной речи президента и низким, музыкальным голосом начинает излагать обиды, нанесённые отцам-пилигримам, и подавать кости Дж. Вашингтона и Т. Джефферсона в различных стилях.

Что есть в этом классическом рте с его очаровательной наивностью и янтарным оттенком, скрывающимся вокруг его озорных контуров, что пробуждает старый трепет в сердце Луэллы и заставляет жизненный ток отступить от привычных каналов, оставляя её лицо подобным мрамору, если не считать того, что кое-где выделяется крупная веснушка? Это рот Пита Косолапого. Те же готические черты предстают перед ней, и она узнаёт его в одно мгновение. Правда, он подкрасил усы и надел стоячий воротничок, но это была та же фигура, тот же низкий, музыкальный, скрипучий голос и те же большие, интеллектуальные уши, которые она так хорошо помнила.

Оказалось, что он был в округе Ганнисон и, проявив значительную оригинальность и гениальность в качестве погонщика быков, получил постоянную работу и высокую зарплату, будучи человеком с готовым запасом отборной и элегантной брани и неотразимым способом взывать к нуждам ленивого животного. Свои лишние деньги он вложил в самодельный кукурузный виски, который продавал по 25–50 центов за стакан. Поскольку дождевой воды было вдоволь, маржа была большой, а прибыль — весьма удовлетворительной. Таким образом, ему удалось скопить немного наличности, и его сразу стали считать ведущим капиталистом и человеком, на котором держится будущее процветание страны. Он носил запонки из мохового агата и имел часы с заводной головкой. Он действительно выглядел как человек дела, и когда он закончил волнующей цитатой из Мартина Ф. Таппера под гром аплодисментов, оркестр заиграл ораторию «Whoop'em up'Liza Jane», а публика разошлась, чтобы посмотреть игру в бейсбол. Луэлла взяла мужа под руку, взобралась в грузовую повозку и поехала домой с великим горем в сердце. Если бы она отложила свою свадьбу всего на несколько коротких часов, ход всей её жизни изменился бы полностью, и вместо того, чтобы влачить своё унылое существование долгие, утомительные годы в качестве миссис Хоппер, изготавливая лоскутные коврики зимой и давя прожорливого колорадского жука летом, она могла бы быть заинтересована в карбонатной бонанзе, носить клетчатые чулки и туфли с глубоким вырезом.

Две крупные прозрачные слезы стоят в её рыжеватых глазах, когда занавес опускается над этой историей, и её губы непроизвольно шевелятся, когда она бормочет то маленькое двустишие из Мильтона:

«Мне грустно и тошно, потому что

Сердце вздыхает:

РЕЧЬ СПАРТАКА.

АДАПТИРОВАНО ИЗ ОРИГИНАЛА СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ЭТОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ.

Это был день триумфа в Капуе. Лентул, вернувшийся с победоносными орлами, взбудоражил народ зрелищами в амфитеатре до степени, доселе неизвестной даже в этом роскошном городе. Множество людей из сельских районов приехали в город, чтобы посмотреть на схватку на арене и послушать с благоговением и почтением немощные и дряхлые шутки гладиаторов.

Шум веселья затих. Последний бездельник удалился от стойки с бесплатными закусками, и огни во дворце победителя погасли. Луна, пронзая ткань пушистых облаков, окропила тёмные воды Тибра волнистым дрожащим светом. Тёмнобровый римский солдат двигался домой, при этом тротуар время от времени подпрыгивал и бил его в спину.

Не было слышно ни звука, кроме тихого всхлипа уходящей волны, рассказывающей свою историю гладкой гальке пляжа, или того, как безжалостный сапожный рожок ударялся о высокий дощатый забор на заднем дворе, едва не задев римского кота в своём безумном полёте, и тогда всё замирало, как грудь, когда дух покинул её. Вскоре римский храп вкрадывался в мёртвую тишину, а затем затихал, подобно вздоху летнего ветерка. В зелёной комнате амфитеатра собралась маленькая группа гладиаторов. Пена битвы ещё оставалась на их губах, хмурый взгляд сражения ещё висел на их бровях, а крупные шишки на их классических профилях указывали на то, что день у них выдался напряжённый.

Наступила неловкая пауза минут на пять, когда Спартак, одолжив жевательного табака у Триофоратума Аврелия, вышел вперёд и обратился к ним: «Мистер председатель, дамы и господа: вы называете меня вождём, и вы правильно делаете, называя вождём того, кто в течение двенадцати долгих лет встречал на арене любого человека или зверя, которого могла предоставить широкая империя Рима, и при этом никогда не опускал руки. Я говорю это не для того, чтобы хвастаться, однако, а просто чтобы показать, что я — главная звезда всей этой компании.

Если среди вас есть хоть один, кто может сказать, что когда-либо в публичной драке или частной потасовке мои действия противоречили моим словам, пусть выйдет вперёд и скажет это, и я размажу его по арене так, что коронеру придётся собирать его промокашкой. Если среди всей вашей компании найдутся трое, которые осмелятся противостоять мне на кровавых песках, пусть выходят, и я воздвигну на их физиономиях такие купола, королевские карнизы, коринфские капители и антаблементы, что их собственные матери прошли бы мимо них в ярком свете полудня, не узнав.

«И всё же я не всегда был таким — наёмным мясником — диким вождём ещё более диких людей.

«Мои предки были родом из старой Спарты, окружного центра округа Марка Аврелия, и поселились среди покрытых виноградниками холмов и хлопковых рощ Сириллы. Моя ранняя жизнь текла тихо, как чистый ручей, у которого я резвился. Если не считать нежного шлепка материнской туфли по моим комбинезонам, всё шло у меня, как тихий маслянистый поток обычного гусиного жира. Моё детство было одним долгим, счастливым летним днём. Мы воровали римские дыни и привязывали расщепленные палки к хвосту римской собаки, и жизнь была одним сплошным аллилуйя.

«Когда в полдень я пас овец в тени и играл «Sweet Bye-and-Bye» на своей пастушьей флейте, был ещё один спартанский юноша, сын соседа, который присоединялся ко мне в этом занятии. Мы вели наши стада на одно и то же пастбище и вместе выбирали крупных красных муравьёв из наших неразрушимых сэндвичей.

«Однажды вечером, когда овец загнали в загон и мы все сидели под хурмовым деревом, затенявшим наш скромный коттедж, мой дед, старик, рассказывал о Марафоне и Левктрах, и Джордже Фрэнсисе Трейне, и докторе Мэри Уокер, и других великих людях, и о том, как маленькая группа спартанцев под предводительством Сидящего Быка противостояла всей регулярной армии. Я тогда не знал, что такое война, но моя щека горела, я не знал почему, и я думал, как было бы славно покинуть резервацию и выйти на тропу войны. Но мать поцеловала мои пульсирующие виски и велела мне пойти остудить голову и больше не думать об этих старых сказках и диких войнах. В ту же ночь римляне высадились на наших берегах. Они разграбили всю страну, сожгли здания агентства, разрушили ранчо, угнали скот, снесли коптильню и проскакали на своих боевых конях по огуречным грядкам.

«Сегодня я убил человека на арене, и когда я сломал его застёжки шлема и посмотрел на него, о чудо! Это был мой друг. Та же милая улыбка была на его лице, которую я знал, когда в авантюрном детстве мы купались в зеркальном озере у нашего спартанского дома, и он завязал мою рубашку в 1752 опасных и сложных узла.

«Он узнал меня, ещё немного улыбнулся, сказал «Та-та» и взошёл по золотой лестнице. Я умолял претора позволить мне забрать тело, упаковать его в лёд и отправить его друзьям под Сириллу, но он не захотел этого видеть.

«Да, стоя на коленях, среди пыли и крови арены, я молил об этом жалком одолжении, и претор ответил: «Пусть падаль гниёт. Нет благородных людей, кроме римлян и жителей Огайо. Пусть шоу продолжается. Приведите куцехвостого льва из Абиссинии». И собравшиеся девы, матроны и чернь кричали в насмешку и советовали мне «взять себя в руки», «проявить хоть немного стиля в одежде» и «полегче с нами», с другими римскими колкостями, которые я сейчас не припомню.

«И так должны вы, товарищи-гладиаторы, и так должен я, умереть, как собаки.

«Завтра мы должны выступить в Колизее в Риме, и зарезервированные места продаются на углу Третьей и Корс-стрит на наше моральное и поучительное представление, пока я говорю с вами.

«Вы стоите здесь, как гиганты, которыми вы являетесь, но завтра какой-нибудь римский Адонис в шапке из тюленьей кожи будет похлопывать вас по красным мускулам и ставить свои сестерции на вашу кровь.

«О Рим! Рим! Ты был поистине нежной нянькой для меня. Ты дал тому кроткому, робкому пастушку, который никогда не знал звука резче, чем нота флейты, мышцы из железа и сердце, подобное адамантовому лимонному пирогу из привокзального буфета. Ты научил его вонзать свой меч сквозь латную броню и звенья грубой латуни, согревать его в пульсирующем желудке врага и смотреть в пылающие глазные яблоки свирепого нумидийского льва, точно так же, как гладкощёкий римский сенатор смотрит в смеющиеся глаза девушек в казначействе.

«И он отплатит тебе тем же, пока твой стремительный Тибр не станет красным, как пенящееся вино; и в его глубочайшем иле твоя кровь застынет. Вы, несомненно, слышите нежное бормотание моего базу.

«Слушайте! Слышите ли вы, как рычит вон тот лев в своей клетке? Прошло три дня с тех пор, как он пробовал плоти, но завтра у него будет гладиатор на тосте, и не забывайте об этом; и он будет швырять ваши позвонки по своей клетке, как метатель мяча чемпионской девятки.

«Если вы скоты, то стойте здесь, как жирные волы, ожидающие ножа мясника. Если вы люди, встаньте и следуйте за мной. Сбейте надзирателя и тюремщика, одолейте полицию и бегите в густой лес. Мы прорвёмся через городские ворота, захватим боевого коня пьяного римлянина, бежим к лавовым полям и там совершим кровавое дело, как наши предки при старых Фермопилах, снимем скальпы с переселенцев, направляющихся на запад, и заставим курятники вокруг Капуи выглядеть жалко.

«О, товарищи! Воины! Гладиаторы!!

«Если мы люди, давайте умрём как люди, под синим небом и у тихих вод, и будем похоронены по Гюнтеру, вместо того чтобы наши берцовые кости обгладывали нумидийские львы под стоны и шипение презренной римской толпы».

ПЕРЕПИСКА.

Даллс-оф-Сент-Крой, 8 сентября 1880 г.

Вчера мы поднялись на пароходе вверх по этой прекрасной реке от Стиллуотера, и пока я пишу, наша лодка пришвартована в верховьях судоходной части, а могучие перпендикулярные стены Сент-Крой замыкают травянистые воды внизу, в то время как в ста ярдах над нами пенящийся поток разбивается о непобедимую крепость гладких, поросших мхом скал, с той и другой стороны, с мрачной сосной или изящной елью, цепляющейся за выступающий уступ на полпути между чистым, спокойным небом наверху и ревущим, яростным потоком внизу.

Почти каждый слышал о чудесных Даллс-оф-Сент-Крой. Однако они не являются единственной особенностью местности, заслуживающей внимания. Я считаю всю картину между Стиллуотером и водопадами превосходящей по красоте. В это время года высокие серые стены по обе стороны озера и реки одеты в зелёные и золотые одежды, которые насмехаются над пером поэта и лишают наблюдателя дара речи, когда он стоит в королевском присутствии осени.

Глубокая зелень величественной сосны стоит бок о бок с золотым великолепием тополя, и кое-где медные волны и королевская окраска клёна и дуба, лихорадочный румянец на чертах уходящего года, расстилаются между безмолвным небом и песчаным берегом; в то время как мягко отражённая в зеркальных водах, вся эта широкая картина, раскрашенная могучей рукой мастера и мириадами красок из неисчерпаемой лаборатории Природы, лежит повторённая, эхо захватывающего видения.

На Верхнем Сент-Крой курсируют два конкурирующих парохода. Я не помню их названий, потому что они взяли с меня полную плату в оба конца. Я вижу, что моя память с каждым днём слабеет, и я всё больше склонен забывать тех, кто не признаёт моего врождённого и спонтанного величия с первого взгляда и не оказывает обычных любезностей.

Когда мы спускались вниз, мы буксировали пшеничную баржу, груженую 21 000 бушелей пшеницы, и это было довольно трудно на большей части пути.

Оппозиционная лодка поднялась вверх накануне вечером и вычерпала воду промокашкой, так что мне приходилось каждые несколько минут подворачивать брюки на девять футов, выходить в русло и подтягивать баржу с помощью шеста, чтобы она могла найти влагу.

Затем я получил массу удовольствия, выходя на берег за папоротниками, когда лодка садилась на мель. Пока команда уходила на корму, брала рифы на дымовой трубе и тянула за грот-мачту или отводила в сторону пшеничную баржу, моя жена отправляла меня на берег собирать папоротники адиантум, мягкие бархатистые мхи и грустных, тоскливых лесных клещей. О, как я люблю ползать по подлеску, рвать одежду, мять воротничок и собирать образцы лишайников, папоротников, прессованного сена и гусениц, чтобы украсить свой западный дом.

Сначала я думал, что не буду упоминать маленькое домашнее облако, которое пронеслось по моему небу, но я больше не могу подавлять его в своей груди.

Сент-Крой-Фолс находится на висконсинской стороне реки, а Тейлорс-Фолс — на миннесотской. Они соединены платным мостом, за проезд по которому взимается полтора цента в каждую сторону. Можно встать посреди этого моста и смотреть вверх и вниз по реке, с «Креслом Дьявола» справа и Даллс слева. После ужина я повёл пару друзей на мост и, не давая им знать, какой сюрприз я для них приготовил, подошёл к привратнику и заплатил за всех троих в оба конца. Затем я сказал им наслаждаться. Это было, пожалуй, необычное удовольствие — открыть платный мост для развлечения своих друзей, но я сделал это с тем полным пренебрежением к расходам, которое характеризовало мои горнодобывающие разработки в Скалистых горах.

Затем я перевёл ребят через реку и дал им свободу Сент-Крой-Фолс.

Выступая в реку к югу от Оцеолы, находится высокий скалистый мыс под названием Сидар-Пойнт. Одинокий и гордый, как часовой забытого прошлого, на этом природном бастионе стоит высокий кедр, лишённый листвы на некотором расстоянии от ствола.

Это дерево было старой отметкой, стоявшей на разделительной линии между территорией чиппева и сиу. Под ним, в размытой водой скале, находится большой полукруг, сделанный действием реки, и, как утверждалось, это был след копыта лошади, на которой Великий Дух переехал через поток, когда проводил линию между этими двумя могучими народами и поставил дерево на ней, чтобы показать своим детям границу между их соответствующими территориями. Это была индейская линия Мейсона-Диксона.

Какое дикое, странное предположение о грубом законодательстве и любительском государственном управлении этих двух народов возникает передо мной, когда я пишу, и как я жажду вдаться в детали и попытаться вступить в открытый конкурс и противопоставить куцехвостую кавказскую ложь этим поросшим мхом выдумкам краснокожих.

В Стиллуотере моим первым диким порывом было посетить государственную тюрьму.

Когда я приезжаю в новое место, я регистрируюсь в самом дорогом отеле, а после посещения редакций газет я ищу тюрьму, если она есть, а если нет, то иду в кутузку. Я иду туда не под принуждением, как мог бы предположить шутливый читатель, а добровольно, чтобы посмотреть, как обстоят дела с преступностью в этом месте.

Мы пошли в кабинет начальника тюрьмы, поговорили с ним немного, показали ему, что мы не нагружены динамитом и пилами, а затем нас передали на попечение сопровождающего и отправили по зданию, чтобы осмотреть могучие производственные интересы, которые осуществляются внутри, где полосатые преступники молча и упрямо передвигаются по своим разнообразным занятиям.

Через некоторое время мне стало грустно, и я начал насвистывать один из своих слёзных рефренов в соль-мажоре. Сопровождающий попросил меня прекратить свист, и я сделал это, отчасти чтобы доставить ему удовольствие, а отчасти потому, что он имел временное преимущество передо мной. Почти каждый, кто слышал, как я свищу, кажется рад, что его жизнь сложилась в таких приятных местах; но этот человек, как я позже узнал, не знал первого принципа музыки. Он брёл по жизни, не зная разницы между симфонией в си-бемоле и низкой, печальной песней сумеречного кота.

Вскоре мы подошли к трём мужчинам, чьи лица привлекли моё внимание.

Это были братья Янгер. Их лица было легко идентифицировать по сходству с гравюрами, опубликованными во время их поимки. Я молча смотрел на них некоторое время.

Их лица — это предмет для изучения читателя человеческих характеров. Угрюмые, мрачные и развращённые, они поражают наблюдателя своим полным презрением к законам и обычаям страны. Я спросил сопровождающего, угадал ли я правильно; но он отвернулся и сказал мне, что правилами учреждения запрещено указывать на кого-либо посетителям или идентифицировать осуждённых каким-либо образом. Тогда я понял, что был прав, потому что он был так сдержан.

Я дал одному из мужчин свою визитку и вступил с ним в разговор. Это был не очень долгий разговор, однако, потому что сопровождающий прервал меня и, так сказать, отрезал.

Описание, которое я дал братьям Янгер в этом письме, не является исчерпывающим, отчасти из-за того, что сопровождающий не позволил мне быть с ними настолько общительным, насколько я хотел; и отчасти потому, что я позже случайно обнаружил, что они не были братьями Янгер.

Говоря о заключённых, я вспоминаю свой опыт с бедным, невежественным человеком в Ларами — жертвой обстоятельств, — который был приговорён к трём годам в территориальной тюрьме за кражу пары изъеденных блохами бронко. Он был осуждён главным образом на основании показаний человека, который позже был посажен за то же преступление, и существовало общее мнение, что первый человек был полностью невиновен. Ему доверяли в тюрьме в любое время и позволяли выходить за стены без охраны, но он никогда не предавал оказанного ему доверия.

Я подошёл к нему и поговорил с ним. Его дух и здоровье были сломлены, и он сказал мне со слезами на глазах, что надеется только на милосердную смерть, чтобы положить конец своим страданиям. Когда однажды он охранял группу заключённых снаружи, они напали на него и чуть не убили огромным камнем, а затем оставили его истекающим кровью и без сознания.

Он не мог рассказывать о своих страданиях без слёз. Я взялся вызвать сочувствие к нему, и когда я рассказал его историю несчастья губернатору и властям в той моей захватывающей манере, у меня не было трудностей в получении его помилования.

Он пришёл в мой офис и всхлипывал от благодарности, пока я не сказал ему, что это не имеет значения, и умолял его не упоминать об этом, хотя это был самый гордый момент в моей жизни. Он пошёл работать на гражданина Ларами со старым, трудолюбивым, терпеливым видом, и я с гордостью указывал на него своим друзьям как на человека, которого я спас и вернул к полезной жизни.

Однажды утром, однако, до того, как бледный рассвет прорезал восточное небо, он взял упряжку своего работодателя и деньги, которые были в доме, и направился в сторону Ганнисона. Он ничего не знал о горном деле, но у него была такая абсолютная уверенность в себе, что он отправился один и без рекомендательных писем к ведущим людям в той стране. Хорошо, что у него была полная уверенность в себе, потому что после этого ни у кого другого не было к нему большого доверия.

В течение того дня многие мои друзья приходили ко мне. Я не знал, что у меня так много друзей. Все они, казалось, были в отличном настроении. Они, казалось, были рады видеть меня и много смеялись. Иногда я не мог понять, над чем они смеются, ибо мой горизонт был окутан мраком. Не нужно многого, чтобы заставить некоторых людей смеяться.

Я никогда не чувствовал себя полностью непринуждённо с губернатором Тейером с тех пор. Я знаю, что он считает меня сообщником того человека, и он думает, что я получил часть денег, вырученных от продажи той упряжки, но я этого не делал. Если бы это было последнее заявление, которое я должен сделать на земле, я бы всё равно сказал?

Как Небеса мне свидетель, что я никогда не получил ни единого доллара от продажи той упряжки.

ОН ОТПРАВИЛСЯ НА ЗАПАД ПОПРАВИТЬ ЗДОРОВЬЕ.

В качестве мирового судьи и генерального оптового и розничного торговца свежеиспечённой справедливостью и беспристрастным правосудием я часто встречаю тех, кто видел лучшие дни и кто из-за постоянно меняющейся судьбы Запада опускался всё ниже и ниже по социальной лестнице, пока они не предстают и не оцениваются как «обычные пьяницы», или «бродяги», или «за нападения и побои», с той естественной и лёгкой грацией, которая приходит только к тем, кто так часто представал перед публикой в этом качестве, что это перестало проявляться в обычной неловкости любителя.

Возможно, никакие бушующие чувства жалости не волновали мою самую душу во время моей официальной карьеры, как те, что дико пульсировали в моей системе несколько дней назад.

Это был случай самого горького разочарования молодой жизни. Юноша из Чикаго пришёл ко мне ближе к концу дня. Я как раз собирался запереть судебные весы на вечер и обезопасить двери архивов, готовясь пойти и «потрясти» мэра на лимонад, после чего я намеревался вдохнуть немного свежего воздуха и пойти домой обедать.

Это был тяжёлый день в храме правосудия, и суд был утомлён.

Он раздавал беспристрастное правосудие по регулярным ставкам с раннего утра, по столько-то за сделку, пока усталость не начала проявляться в линиях на широком белом лбу.

Поэтому, когда на лестнице послышался нерешительный шаг, со стороны суда раздался тихий ропот и полуудивлённый стон, который звучал как хвостовая часть аффидевита.

Молодой человек, который вошёл в освящённое присутствие вечного правосудия и всепроникающей и ослепительной красоты суда в рубашке, был среднего роста, с туфлями в стиле декольте и римскими полосатыми носками с вышитыми соломенно-жёлтыми шёлковыми часиками.

На нём была соломенная шляпа цвета экрю с тёмно-синей парчовой лентой и галстук цвета старого золота с горошком цвета гумберта и кардинала, перемежающийся вышитыми подковой и стремечком в цвете заката и ультрамарина.

Его волосы были тёмными и маслянистыми, а рубашка была кремового цвета с узкими небесно-голубыми полосками, отложным воротничком и манжетами, которые выступали в пространство.

На нём также была какая-то другая одежда.

Но поверх всего, и пронизывая всего человека, был взгляд безнадёжности и разъедающего горя. Со всей своей хорошей одеждой он был пустой насмешкой, ибо его глаза были отягощены горем.

Нос также был отягощён горем.

Эта черта, по сути, была более уместно задрапирована в знак своей печали, чем любая другая. Мало какие носы так выразительны в своей всеобщей и неизлечимой мрачности, как этот. Очевидно, когда-то это был радостный, весёлый и жизнерадостный нос, но теперь он был подавленным и унылым.

В нём был взгляд опустошённости и полного запустения, который взволновал бы лучшие побуждения самого бессердечного.

Эта черта, очевидно, пыталась централизоваться, но потерпела неудачу. Кое-где узкие полоски пластыря пытались догнать его и вернуть обратно, но они не преуспели.

Я сказал: «Мистер, кажется, в вашем носу паника. Это не моё дело, конечно, но не могли бы вы нанять духовой оркестр и собрать его? Тогда вы могли бы провести собрание и решить, стоит ли ему возобновить работу или нет».

Джентльмен из Чикаго проделал движения, вытирая широкую пустоту и воющую пустыню, где когда-то был его радостный нос, а затем, убрав сливово-шёлковый платок с оранжевой каймой, он сказал: «Сквайр, я был грубо обманут. Вы видите во мне жертву низкого искажения фактов. В Чикаго это время года крайне нездоровое. Интенсивная жаркая погода уносит невинных и добрых, и я боялся, что моя очередь скоро придёт.

«Я слышал о целебном климате вашего горного города, где дни наполнены радостью и жгучая жара могучего города у внутреннего моря никогда не приходит.

«Я приехал сюда два коротких дня назад, и вы можете видеть невооружённым глазом, каков был результат.

«Это не радует. Климат может быть в абстракции в порядке, но есть определённые внезапные и удивительные атмосферные изменения, которые я не могу объяснить, и они очень катастрофичны.

«Я сидел сегодня в салуне на Второй улице, разговаривая о делах и вещах, когда разговор зашёл о физической силе. Одно привело к другому, и, наконец, я сделал небольшое юмористическое замечание молодому человеку там, замечание, которое я делал в Чикаго много раз без катастрофических результатов, но воздух внезапно потемнел, и в темноте я видел, как взрываются римские свечи, вертушки, дорогие ракеты, синие огни и т. д.

«Вскоре после этого я собрал те фрагменты своего лица, которые смог найти, и пошёл в кабинет врача.

«Он провёл дознание по моему носу, и я заплатил за это.

«Я вернусь в Чикаго завтра. Я не буду таким красивым, как был, но я получил много информации о широком и прекрасном Западе, которая бесценна для меня.

«Всё, что я хотел сказать, это следующее: если вы сочтёте нужным упомянуть об этом деле публике, смягчите его как можно больше и скажите, что для желчного, нервного темперамента, возможно, воздух здесь слишком бодрящий».

Я учёл его чувствительные чувства и попытался дать вышеуказанный отчёт в честных и беспристрастных выражениях.

ТИХАЯ МАЛЕНЬКАЯ СВАДЬБА БЕЗ ВСЯКИХ ИЗЛИШЕСТВ

Ещё один класс тех, кто посещает храм правосудия, включает тех, кто находится в поиске брака по сниженным ставкам.

Я помню одну неброскую маленькую свадьбу, которая состоялась в генеральном штабе муниципального правосудия, над которым я председательствую, и во время ранней истории моего правления.

Это был вполне успех в малом масштабе.

Я только что переехал в офис и был занят тем утром установкой печи. Печь казалась неохотной, и так как мой помощник был общительно пьян, я не очень преуспел.

Труба не казалась гармоничной, и попытка добиться союза между несогласованными элементами не дала, до времени, о котором я говорю, никаких очень приятных результатов.

Я несколько раз опускал руку в колено трубы, чтобы посмотреть, как там, и после удовлетворения своего болезненного любопытства в этом отношении я поддался дикому и неконтролируемому желанию почесать нос той же рукой.

Это придало мне вид сильной печали и непрозрачного мрака.

Я стоял на вершине стремянки, пытаясь заставить конец шестидюймового колена трубы войти в конец пятидюймового колена, когда вошёл жених. Он хотел знать, может ли он увидеть генерального менеджера, и я сказал ему, что может, если у него есть кусок копчёного стекла и вексель на 5 долларов, исполненный стариком Спиннером.

Затем он рассказал мне, как он устроен. Он желал небольшую упаковку супружеского блаженства, и без промедления.

Необходимые прелиминарии были организованы; жених сделал экспромтную попытку плюнуть в мозаичную плевательницу, но был лишь частично успешен, надел шляпу и вышел в поисках Джульетты.

Она была очень уникальна в своём стиле и полностью свободна от каких-либо усилий казаться в лучшем свете.

Она носила волосы просто, а-ля Сидящий Бык. Они были подстрижены, но не с какой-либо большой степенью системы или точности. Вероятно, это было сделано розовыми ножницами или парой щипцов для льда любителем стрижки.

Она выглядела немного как миссис Бендер, только моложе и, возможно, более по-королевски.

Она ворвалась на арену с симметричным движением и небрежной грацией наёмного работника — только её шаги были длиннее и менее методичны.

И невеста, и жених приехали с группой переселенцев из Канзаса, и, следовательно, они были без фраков и флёрдоранжа.

В процессии не было воздушного тюля и мерцающего атласа, или сукна и фрака с фалдами; по крайней мере, ничего не было видно суду.

Жених был загорелым и бородатым, как барс, что бы это ни значило, и носил пару коричневых комбинезонов, скреплённых медными заклёпками и удерживаемых на месте одинокой подтяжкой. Он также носил рубашку из гикори с вертикальными полосками. Его волосы выглядели как полированное золото, только он не очень полировал их с тех пор, как покинул Канзас.

Весь поезд переселенцев заходил один за другим, чтобы стать свидетелем церемонии, и казался впечатлённым подавляющей и внушающей трепет природой окружения.

Один за другим они входили и, делая свой маленький вклад в мозаичную плевательницу, прислонялись к стене и погружались в мысли.

Я перевязал палец, который немного ободрал при сборке печи, вытер сажу и пепел, которые были на мне и которые, как я думал, мне не понадобятся, и смело соединил эти два молодых сердца.

Церемония была не очень впечатляющей, но она нанесла требуемое количество ущерба. Это было всё, что требовалось.

Заявителям, казалось, не хватало свадебного марша и некоторых других маленьких подготовительных мероприятий, которые я упустил из виду, но я извинился перед ними позже и сказал им, что когда времена немного улучшатся, и я устроюсь, и вступит в силу новый закон о пошлинах, я позабочусь об этих вещах.

Свадебные подарки не были многочисленны, но они были полезны и показывали здравый смысл дарителей.

Мать невесты дала ей один из стульев с плетёным сиденьем, которые всегда видишь привязанными к задней части каждой хорошо отрегулированной повозки переселенцев, а её отец дал ей кремовую собаку с выбитым глазом.

С его переполняющим богатством изъеденных блохами собак он мог бы сделать для неё гораздо лучше, чем сделал, но он сказал, что подождёт несколько лет, и если она будет достаточно бедна, чтобы нуждаться в большем количестве собак, он не будет скупым.

Молодая пара поднялась на Койот-Крик и начала вести хозяйство, и годы прошли с тех пор без вестей от них.

В суматохе и спешке жизни я почти забыл их, пока цирк Коула не был в городе на днях.

Это вывело их на свет.

Они преуспели в собачьем бизнесе и сумели способствовать росту нового вида кроткой и смиренной собаки, с болезненными местами на ней для бездомных и осиротевших мух.

У них также было несколько детей с рыжеватыми волосами и большими, увядшими ушами.

Младший был совсем маленьким и плакал, когда каллиопа разразилась дикой рапсодией Нэнси Ли.

Когда я увидел семью, мать с нетерпением наблюдала за парадом и в то же время пыталась поджарить нос ребёнка на солнце. Он был почти готов, когда меня позвали по другим делам, поэтому я не могу сказать точно, был ли ребёнок взят домой с кровью или хорошо прожаренным.

МЫСЛИ О ВЕСНЕ

Весна — самое радостное время года. Маленькие ручейки освобождаются от своих ледяных оков и идут, смеясь и рябя, по своему извилистому пути. Птицы начинают петь в распускающихся ветвях, и мягкий южный ветер вызывает зелёную траву.

Земледелец затем выходит, чтобы выкопать хрен для своей скромной трапезы. Он также тычет пальцем в розовый рот дикоглазого телёнка и приступает к отлучению его от нежной коровы. Ковбой выходит, напевая весёлую песню. Так же делает и курица. Мальчикам не следует подходить к курице, пока она занята своей мелодичной песней. Она может схватить их за ухо и унести в своё логово, и скормить их своим молодым. Курица встаёт рано утром, чтобы поймать быстроногого дождевого червя, когда он порхает с цветка на цветок. Дождевой червь не может кусаться.

Весной мысли юноши обращаются к любви. Любовь — это хорошо.

Скоро пикниковое растение поднимет свою маленькую головку навстречу солнцу, а организатор пикников отправится на разведку, чтобы найти самые Богом забытые места, после чего устроит экскурсию в одну из этих живописных грязевых луж или песчаных куч. И человек, который еще в прошлом году клялся, что больше никогда не поедет на пикник, упакует горчицу, лавровый спирт, соленья, глицерин, плед, камфору, подзорную трубу и пластырь. Он тяжело вздохнет и отправится в лощины и сельские укрытия, чтобы доверху наполнить себя толу, виски «Рок-энд-Рай» и ненавистью ко всему роду человеческому, мужскому и женскому. Он обдерет себе руки и попытается счистить пушистый пух и цветки с кактуса, просто присев на него.

Я посещаю пикники регулярно уже почти десять лет, и я человек довольно твердый, но я не могу прижать кактус к земле всем своим весом ничуть не лучше, чем когда только начинал. И я чувствую, что все дальше и дальше отдаляюсь от спасительной благодати.

С приближением весны переписка между мной и мистером Ле Дюком также становится более оживленной. В письме от 20 марта он сообщает, что готовится к более энергичной кампании этим летом, чем когда-либо прежде. Он полагает, что стрижка его гидравлических баранов породы котсуолд превзойдет показатели любого предыдущего года. Он также собирается провести научные эксперименты, чтобы довести до совершенства процесс несения изысканного пасхального фарфора и декорированных китайских яиц курами породы кохинхин. Если у них не получится, он попробует провести несколько экспериментов на баклажанах. Мистер Ле Дюк — человек, которого нелегко смутить мелкими препятствиями. Он также с большим усердием наблюдает за повадками кузнечиков, долгоносиков и постельных клопов. Я умолял его передать постельных клопов в ведение Департамента по делам индейцев. Он всегда относится к моим предложениям весьма благосклонно, потому что, как он говорит, я «такой практичный».

Мы собираемся посвятить часть лета прививке устриц сорта «седло-рок» на овощное растение козлобородник и не пожалеем сил, чтобы получить сухопутную устрицу, которая выдержит этот сухой воздух и суровый высокогорный климат.

ВСЕ ТО ЖЕ САМОЕ.

Недавно мне выпало удовольствие выступить в роли главного плакальщика на горном пикнике. Эта тема уже довольно хорошо представлена в литературе и песнях, но я рискну поделиться своим опытом, поскольку он немного выходит за рамки обычного.

Радость, которую испытываешь в беззаботной, вольной жизни пикникующего, всегда предшествует самому пикнику. Вечером накануне поездки он настолько переполнен священным восторгом и лавандовым спокойствием, что ему больше ничего не нужно.

Он порхает по дому, тихо напевая себе под нос отрывок какой-нибудь нежной любовной песенки, пока упаковывает штопоры, спички и прочие овощи на завтрашний день.

Меня назначили командовать группой дам, которые все устроили так, что мне оставалось только сесть в экипаж, доехать до гор, съесть свой обед и вернуться обратно.

Мне нравится ездить с компанией дам, потому что они никогда не дают советов по поводу маршрута или того, как управлять лошадьми.

Они полны нежного доверия, детской наивности и вопросов настолько, насколько это вообще возможно.

Они готовят обед, садятся в экипаж и продолжают вспоминать вещи, которые забыли, пока не отъедут на 400 миль от дома. Они поют отрывки старых песен и не позволяют большому, ужасному мужчине, отвечающему за экскурсию, поесть, когда он проголодается, потому что они ищут романтическое местечко под ветвями великолепного вяза, в то время как любой здравомыслящий человек на Территории знает, что в радиусе 14321 1/2 мили нет ни одного вяза, ни большого, ни маленького.

Мы отправились в горы, потому что хотели попасть туда, где прохладно. Как поиск прохладного курорта, этот наш пикник был блестящим успехом. Мы все время поднимались под углом в сорок пять градусов с тех пор, как выехали из дома, пока нам не пришлось выйти и пойти пешком, чтобы согреться. Мы попали в один из верхних слоев облаков, и холодный туман, смешанный с осколками мороженого, крупными кусками града и страданий размером с сейф, защищенный от взломщиков, начал собираться над нами. Затем мы разбили лагерь посреди горной бури, и дамы уселись на свои ноги, накрылись пледами и с укоризной посмотрели на меня. Мы жались под экипажем и двумя-тремя маленькими полудетскими зонтиками, наблюдая за бурей. Для мыслящего ума это было великолепное зрелище.

Они начали ругать меня за то, что я не устроил из себя цирк и тем самым не разогнал отчаяние и уныние этого события. Похоже, они взяли меня с собой, потому что я был таким забавным маленьким прохвостом. Это сделало меня гораздо печальнее, чем я был бы в противном случае. Здесь, посреди дикой и яростной горной бури, такой густой, что не было видно дальше двадцати ярдов, не имея ничего, кроме пропитанного уксусом мраморного кекса и куска холодного языка с красным муравьем на нем, от меня ожидали, что я превращусь в ипподром и шоу менестрелей. Я разрыдался и попытался сесть на свои ноги, как это делали дамы. У меня не получилось сделать это так же одновременно и импровизированно, как у них. Мне пришлось брать их по частям и садиться на них. Мои ноги не велики, но в то же время я не могу парить над ними обоими одновременно.

Дорогой читатель, доводилось ли вам когда-нибудь сидеть посреди тишины и одиночества гор и чувствовать, как градины скатываются по вашей спине, тая и успокаивая вас, наполняя сердце великими волнующими мыслями о сладком «потом», о смерти, могиле и других веселых темах? Казалось, мы уже лет двести не ели, и я мягко намекнул, что хотел бы чего-нибудь поесть, а не умирать от голода посреди изобилия, но дамы не дали мне даже бутерброда с ветчиной, чтобы спасти мою жизнь. Они сказали мне курить, если я чувствую, что мне необходимо подкрепиться, и холодно отказались дать мне попробовать маринованных пауков и холодных прессованных мух.

Поэтому посреди всей этой приготовленной еды мне пришлось выйти в заросли полыни и есть сырых кузнечиков и грезивуд.

Вскоре, когда мы решили, что увидели достаточно горной бури для нашего дела и больше не жаждем града и сырости, мы снова запрягли лошадей и отправились домой. Тут мы заблудились. Дамы были возмущены, но я был в восторге. Я никогда в жизни так не терялся. Когда меня спрашивали, где, по моему мнению, мы находимся, я мог радостно ответить, что не знаю, и это прекращало разговор минут на пять.

Прелесть того, чтобы заблудиться, заключается в том, что вы все время видите новые объекты. В этом есть очарование новизны, которое не поймешь в полной мере, пока не побываешь в такой ситуации, так сказать.

Когда я говорил, что не знаю, куда ведет дорога, по которой мы едем, кто-нибудь из компании предлагал со смешанным чувством горечи и сожаления, что нам лучше повернуть назад. Тогда я поворачивал назад. Я поворачивал назад семнадцать раз по просьбе различных членов компании, к которым я питал и до сих пор питаю самое безграничное уважение.

Наконец мы так привыкли к различным объектам вдоль этого маршрута, что затосковали по переменам. Тогда мы проехали немного дальше и нашли дорогу. Она была там все это время. Она там и сейчас.

Никогда в жизни я так не веселился. Впрочем, меня нелегко порадовать. Я в любом случае жизнерадостный человек.

Некоторые дамы привезли домой утонувшие водосборы, другие — прекрасные зеленые мхи с красными жуками внутри, а третьи — лишайники, папоротники и невралгию.

Я не привез домой ничего. Я был рад, что сам вернулся домой и знаю, что я весь на месте.

Я взял корзину с обедом и осмотрел ее. Она выглядела больной и несчастной. Сначала я подумал, что выберу красных муравьев из еды, потом решил, что сэкономлю время, если выберу еду из красных муравьев, но в конце концов решил пойти на компромисс, выбросив все это в переулок.

Сейчас я готовлю труд под названием «Путеводитель пикникующего, или Голодание — это просто и даже желательно!». Он восполнит давно ощущаемую потребность и будет доступен каждому.

ВЕТЕРАН, КОТОРЫЙ УМЕР, ПОКА ПОЛУЧАЛ ПЕНСИЮ.

Много лет назад, когда дела в моей конторе шли не слишком бойко, а время тянулось медленно, еще до того, как я попытался заняться журналистикой и когда мечта о моем нынешнем ослепительном литературном успехе еще не посещала мой ум, я опрометчиво предложил помогать соискателям пенсий в привлечении внимания правительства за определенную плату с человека.

Однажды жарким июльским днем, когда я сидел в своем офисе, убивая мух резинкой и размышляя, будут ли когда-нибудь мои шахты котироваться на рынке, вошел мужчина средних лет и, спокойно сплюнув в фарфоровую плевательницу, начал рассказывать мне о своей службе солдатом, о том, как он был ранен, и о своем желании получить пенсию.

Он сказал, что несколько адвокатов уже пытались добиться ее для него, но потерпели неудачу и сдались в отчаянии. Я осмотрел рану, которая представляла собой большую дыру в черепе, вызванную огнестрельным ранением. Эта рана почти полностью лишала его возможности зарабатывать на жизнь, потому что в любой момент он мог упасть без чувств на землю в результате физической нагрузки или работы. Я сказал ему, что выкрою несколько минут от своих неотложных обязанностей и приступлю к выполнению его просьбы.

Затем я начал очень оживленную переписку с Министерством внутренних дел. Я писал комиссару по пенсиям в своей энергичной, но твердой манере, а он присылал мне в ответ юмористический циркуляр, показывая, что я был слишком поспешен и преждевременен. Я никогда не злился и не забывался, а начинал немного издалека, с истории мира, и постепенно подводил к войне за независимость.

В ответ комиссар писал мне, что моя хронологическая таблица ошибочна, и я радостно исправлял ошибку и продолжал.

Однако в это время мой клиент начал немного падать духом, так как прошло уже несколько лет с тех пор, как мы начали наше дело. Поэтому к моим прочим трудам мне пришлось добавить обязанность подбадривать заявителя.

Время тянулось медленно. Месяцы сменялись месяцами, и годы летели.

Министерство внутренних дел никогда не забывало обо мне. Время от времени я получал печатный циркуляр, переполненный весельем и наполненный самыми восхитительными загадками, касающимися недавних неприятностей. На эти загадки я заставлял своего клиента отвечать и присягать каждый раз, хотя видел, что он слабеет умственно и физически. Он приходил в мой офис почти каждый день, молча поднимал правую руку и с непокрытой головой стоял в благоговейной позе, чтобы я привел его к присяге по какому-нибудь поводу. Иногда мне не на чем было его присягать, и тогда я заставлял его приносить клятву верности и отпускал. Я хотел сохранить его лояльность, если мог, независимо от того, получит он пенсию или нет.

Последняя работа была почти завершена, и заявка была передана в офис главного хирурга, когда заявитель поддался разрушительному воздействию неумолимого времени и слег в постель.

Это был печальный момент для меня. Я не мог сдержать безмолвных слез, когда видел старика, лежащего так тихо и беспомощно, и вспоминал, каким розовым, сильным и счастливым он выглядел много-много лет назад, когда впервые попросил меня подать заявление на его пенсию.

Я написал в Департамент, что если заявки могут быть рассмотрены в ближайшее время, я буду поддерживать клиента стимуляторами еще некоторое время, но он быстро слабеет. Затем я подошел к постели старика и нежно наблюдал за ним.

Когда он видел, что я вхожу в его комнату, хотя он уже не мог говорить, он слабо поднимал правую руку, и я приводил его к присяге поддерживать Конституцию Соединенных Штатов, и тогда ему становилось легче. Мне это казалось чудовищной шуткой — чтобы старик клялся поддерживать Конституцию Соединенных Штатов, когда он не мог даже поддерживать свою собственную конституцию, но я никогда не упоминал об этом при нем.