«До и после Ватерлоо: Письма Эдварда Стэнли»

18 июня 1814 г.

Возвращаясь от мисс Фэншоу, мы увидели королевскую карету на Джордж-стрит у дома мадам Моро, и мы подождали, чтобы увидеть, как Император и герцогиня (Ольденбургская) садятся в карету. Он был в простом синем сюртуке; она без своего любопытного чепца, так что у меня был хороший вид на ее лицо, которое я имела удовольствие обнаружить именно таким, каким хотела видеть. Чрезвычайная простота ее наряда — на ней не было ничего, кроме простого белого платья и простой соломенной шляпки, без каких-либо украшений — и ее очень юный вид заставили меня усомниться, действительно ли это герцогиня; но это была она.

Она очень маленькая, и в ее лице есть сильное выражение ума, живости и юного, непосредственного оживления. Мне показалось, что я могла увидеть так много ее характера в бодром шаге, с которым она запрыгнула в карету, и в непринужденной, живой улыбке, с которой она кланялась людям.

Император выглядит как джентльмен — но сельский джентльмен, не как Император. Его голова очень похожа на голову Р. Хебера. Герцогиня позволяла себе быть довольной и выражать свое удовольствие от всех зрелищ без малейшего стеснения. Она задает мало вопросов, но очень уместные. Она нетерпелива, когда ее долго задерживают чем-либо, но стремится заставить замолчать тех, кто сделал бы отсюда вывод, что она пробегает все поверхностно, не получая и не сохраняя реальных знаний.

В Вулидже ее спросили, не хочет ли она посмотреть паровые машины. «Нет, она уже видела их и понимает их совершенно». Когда они проходили мимо открытой двери, она повернула голову, чтобы посмотреть на механизм, и мгновенно воскликнула: «О, это одна из машин Модсли», ее глаз немедленно уловил особенность конструкции.

London, June 22, 1814.

Посреди проповеди Эдварда в церкви Святого Георгия сегодня кто-то в нашей скамье прошептал, что в галерее король Пруссии. Я посмотрела, как было указано, и остановила взгляд на меланхоличном, задумчивом, интересном лице, в точности отвечающем описаниям короля, и немедленно погрузилась в поток очень удовлетворительных размышлений и догадок о выражении его физиономии, для чего двадцать минут дали мне достаточно времени. Король был единственным, кого я не видела, поэтому эта возможность изучить его лицо так полно была особенно ценной. Когда молитва после проповеди была закончена, мой информатор сказал, что король ушел, когда, к моему полному разочарованию, я увидела своего героя все еще стоящим в галерее и обнаружила, что выбрала не того человека и потратила все свои наблюдения на лицо, о котором было совершенно неважно, выглядит ли оно веселым или грустным, и полностью упустила вид настоящего короля, который был в соседней скамье.

Ничто, кроме его предложения Эдварду должности капеллана в Берлине за его превосходную проповедь, не может меня утешить, за исключением, конечно, чести самой по себе проповедовать перед королем Пруссии, что никогда больше не может случиться в его жизни.

...Герцогиня Ольденбургская застала всех купцов врасплох на днях. Они не имели представления, что она придет на их обед; она была единственной дамой, и она была скорее обузой для них, так как они предоставили сотню музыкантов, которые не могли выступать, так как она не выносит музыку. Она была очень позабавлена сценой и их «Гип! Гип!»

Monday, June 23, 1814.

На нашем обеде мистер Теннант пришел поздно, с множеством извинений, но на самом деле он охотился за Императором — ждал его два часа в одном месте и два часа в другом, и ушел в конце концов, так и не увидев его вовсе.

Он сказал в своей сухой манере, что «Вы видели Императора?» полностью вытеснило использование «Как поживаете?»

Утром он зашел в магазин купить перчатки, и пока он их примерял, продавец внезапно воскликнул: «Блюхер! Блюхер!», перемахнул через прилавок одним прыжком, за ним все ученики, и мистер Теннант остался степенно среди перчаток делать свой собственный выбор, ибо он больше не видел своих продавцов.

Комнаты сдаются сегодня в Сити по 60 гиней за комнату, или гинея за место для процессии. Билеты на места, чтобы увидеть ее от Уайтса, можно достать у Хукхэма за 80 гиней; 50 предлагали, но получили отказ.

Ваше письмо оживило меня после пяти часов ходьбы, стояния и беготни за парадами и т.д.

Я видела короля Пруссии, конечно, и принца, и людей, карабкающихся на деревья, как личинки на кустах крыжовника, и слышала feu de joie, чье крещендо и диминуэндо было действительно очень прекрасно, но в целом это не стоило того, чтобы устать и быть сдавленной.

На приеме в доме сэра Джозефа Бэнкса вчера вечером самым интересным объектом вечера был меч, спустившийся с небес специально для Императора! Пусть принц-регент и его подвязки и его ордена, и купцы, и олдермены, и все остальные спрячут свои померкшие головы! Что они и их дары по сравнению с дарами Философов?

Это буквально меч, сделанный Сауэрби из железа от некоторых метеоритных камней, недавно упавших — конечно, в честь Императора. На нем есть надпись примерно такого содержания, но не такая изящная, как требовал предмет, и он должен быть преподнесен Александру — который не заслуживает его, кстати, за то, что полностью проигнорировал сэра Джозефа среди всех великих зрелищ и великих людей, что довольно огорчило бедного старика.

Лондон, понедельник вечером.

Они уехали, и вопреки всем предсказаниям моих друзей об обратном, я здесь.

Эдвард поехал сегодня утром в Портсмут по пути в Гавр, но пакетбот до Гавра занят тем, что катает людей туда-сюда, чтобы посмотреть на корабли. В городе нельзя достать ни одной кровати, поэтому он обеспечил себе место на пакетботе, если сможет найти его и попасть на борт ночью после его утренних экскурсий.

Стоячие места можно достать на улицах за три шиллинга; места устанавливаются в городе и на две мили за его пределами; все лавры срезаны, чтобы воткнуть их на шесты; короче говоря, все там безумнее, чем в Лондоне.

Можно ли когда-нибудь еще назвать англичан хладнокровными и флегматичными? Действительно жаль, что какой-нибудь философ-метафизик не здесь, чтобы наблюдать, описывать и теоретизировать о необычайных симптомах и эффектах энтузиазма, любопытства, безумия — я уверена, что не знаю, как это назвать — en masse (в массе).

Можно было бы предположить, что великие объекты поглотили бы маленькие. Ничего подобного! они только сделали аппетит к ним более жадным.

Толпа добралась до лорда Хилла в Парке на параде и буквально разорвала его сюртук и пояс на куски. Он сорвал свой орден Бани и отдал его майору Черчиллю, который положил его в кобуру своего седла, где он сохранил его от толпы только тем, что выхватил меч и заявил, что отрубит руку любому, кто прикоснется к нему. Некоторые целовали его меч, его сапоги, его шпоры или что угодно, к чему могли прикоснуться; они вырывали волосы из хвоста его лошади, а одного мясницкого мальчика, который достиг счастья пожать ему руку, они носили на руках, восклицая: «Это человек, который пожал руку лорду Хиллу!» Наконец они сорвали его меч, сломав пояс, а затем передавали его из рук в руки, чтобы его целовали.

Мое сожаление о том, что я не была в Уайтсе, сильнее, чем было мое желание пойти туда; это должно было быть самое великолепное и интересное зрелище, которое когда-либо можно было надеяться увидеть.

В пятницу, 27 июня, Эдвард Стэнли и Эдвард Лейчестер окончательно отправились в путь и отплыли из Портсмута, весь украшенный празднествами в честь союзных монархов.

Миссис Стэнли осталась проводить время их отсутствия в доме своего отца в Чешире, но острый интерес, с которым она разделила бы путешествие, не был забыт ее мужем.

События тура были подробно описаны в его письмах к ней, и не только в письмах, но и в альбомах для рисования, заполненных до краев каждой странной группой и фигурой, которые встречались путешественникам на их пути через страны, которые были, хотя и так близко, запретными в течение столь долгого времени, что они имели почти интерес неизвестных земель.

Миссис Э. Стэнли — леди Марии Стэнли.

Stoke, July 4, 1814.

...Чтобы мое любопытство не простудилось при слишком внезапном переходе от упражнений к бездействию, герои Шропшира и Чешира последовали за мной сюда, и я имела удовольствие видеть и слышать о толпах, идущих прикоснуться (ибо это нынешняя мода видеть, или, говоря философски, способ восприятия) к лорду Хиллу; а вчера я встретила лорда Комбермира и его невесту в Олдерли, и достойный он герой для Чешира!

Только что прибыл фолиант из Гавра. Я очень благородна, очень добродетельна и очень бескорыстна — умоляю, заверьте меня в этом, ибо ничто другое не может меня утешить — это слишком занимательно, чтобы посылать один отрывок.

ГЛАВА III

ПОД ФЛАГОМ БУРБОНОВ

Французские пленные — Ольденбургские чепцы — «Fugio ut Fulgor» — Солдаты Империи — Париж — Французский отель — Прогулка по Парижу — Портрет мадам де Сталь — Английский посол — Лувр — Французская трагедия — Высоты Монмартра — Казаки на Елисейских полях — 900 фунтов за замену — Наследие Наполеона своему преемнику — Обед в английском посольстве — Ботаника и минералогия — Вечеринка у мадам де Сталь — Дебаты в Законодательном корпусе — Мальмезон — Толкание маршалов — Сен-Клу и Трианон — Катакомбы.

Эдвард Стэнли — своей жене.

Письмо I.

Havre, June 26, 1814.

Мы перешли Рубикон — nous voilà en France (мы во Франции), все новое, интересное и восхитительное. Я не знаю, где и как начать — наблюдения одного часа, если бы я писал в миниатюре, заполнили бы мой лист; однако вы не должны ожидать порядка, а читайте своего рода сумбурный дневник, как вещи проходят через мою голову. Я должен приколоть их, как моих бабочек, пока они пролетают, иначе они исчезнут навсегда.

В половине пятого в пятницу мы отплыли из Портсмута и видели флот в высшей красоте — среди них всех, пока они были под парусами, лавировали и т.д.; задержка не была потерянным временем. Я должен заметить, прежде чем покину тему событий в Портсмуте, что Император не мог найти времени, чтобы плавать ради простого развлечения два дня, это он оставил П. Р. Он (Император) и герцогиня Ольденбургская занимались посещением верфей, механизмов, госпиталя Хаслар — короче говоря, всего, что достойно внимания просвещенных существ...

Наших пассажиров было много, около 25 на судне такого же тоннажа, с только шестью, как они называли, обычными спальными местами... Но у меня не было причин жаловаться, наша компания была во многих отношениях превосходной — один, жемчужина неординарной ценности, по имени мистер Джон Кросс, о котором я должен узнать больше. Я редко встречал человека с более общими и в то же время глубокими знаниями; он казался совершенным во всем. Минералогия, древности, химия, литература, человеческая природа были у него на кончиках пальцев, и в придачу самые джентльменские манеры...

Среди прочих у нас было три французских офицера, пленные, возвращающиеся домой. Они не встречались до того вечера, но если бы вы слышали их несравненные голоса, когда они пели свои трио, вы бы решили, что они практиковались вместе годами. Мистер Джон Кросс один превзошел их в их искусстве. Эти джентльмены, конечно, не были враждебны Бонапарту, но чтобы удовлетворить свой музыкальный вкус, они ни перед чем не останавливались — «Боже, храни короля», «Правь, Британия», «Падение Парижа» распевались в быстрой последовательности, и следующее начало одной из их песен покажет популярное мнение о кампании Бонапарта в России:—

"Quel est le Monarque qui peut

Etre si fou

Que d'aller à Moscou

Pour perdre sa grande armée?"

Попутный ветер привел нас в поле зрения французского побережья рано в субботу. В 11 мы были под мысом Гавра, а в 12 бросили якорь в бухте и были в одно мгновение окружены болтливыми лодочниками, которые много говорили, но ничего не делали. По прибытии нас проводили в паспортный стол и очень любезно приняли там; разница, действительно, между государственными учреждениями в Англии и Франции просто вопиющая. Даже таможенные офицеры извинялись за то, что заставили нас ждать формальности досмотра; и хотя подчиненные снизошли до того, чтобы взять франк или два, сам офицер, когда я предложил деньги, отвернул голову и руку и закричал: «Ба, Ба, Нон, Нон» с такой очевидной искренностью, что я почувствовал, будто оскорбил его, предложив их...

Весь процесс подписания наших паспортов и т.д. был закончен, и мы пошли в отель. «Ici, garçon, vite mettez Messieurs les Anglois à l'onzième» (Сюда, гарсон, быстро проводи господ англичан в одиннадцатый), — крикнула хозяйка — и какая хозяйка! — и мы помчались на 5-й этаж (над нами есть еще больше) и к этому самому «No onzième» (Нет одиннадцатого)...

Вечером мы не теряли времени даром, осматриваясь по сторонам; город расположен примерно в двух милях вверх по Сене на своего рода полуострове, окруженном весьма правильными и мощными укреплениями. Его доки бесподобны, и Бонапарт придал бы им еще больше величия, но сейчас все замерло — трава тихо заполняет места, доселе занятые солдатами, рабочими, ядрами и пушками; бесчисленные торговые суда в состоянии распада достаточно красноречиво свидетельствовали о полном крахе всякой торговли; но что доставило мне особое удовлетворение, так это вид флотилии прамов и люгеров, предназначенных для вторжения в Англию, которые мирно пребывали в счастливом процессе скорого гниения и разрушения. Примерно в миле от города на холме находится прекрасная деревня под названием Сен-Мишель, где у жителей Гавра есть загородные дома. Сам город настолько своеобразен, насколько может пожелать сердце — право, я твердо убежден, что разница между городами Земли и Луны не больше, чем между городами Англии и Франции. Я едва ли знаю, как вам его описать. Представьте себе длинную улицу с невероятно высокими домами в 5–8 этажей, сгрудившимися — ибо «сгрудились» — единственное слово, которое может передать мой смысл, — и, по правде говоря, их необычайная высота и узость кажутся скорее следствием сжатия, нежели замысла... Эти дома населены различными семьями с разными занятиями и вкусами, так что каждый этаж имеет свой особый характер: здесь вы видите изящный балкон с окнами до пола, украшенный сверху и снизу знаками отличия прачки или портного. Они построены из всех материалов, хотя, думаю, главным образом из дерева (как наши старые чеширские дома) и штукатурки; и, благодаря времени, а также грязи и бедности людей, их экстерьер приобретает общий оттенок приятной грязной живописности. Эта самая грязь, возможно, имеет свои преимущества для глаз, но нос ужасно страдает от бесчисленных смешанных зловоний, которые исходят из каждой подворотни и угла. А люди и их наряды! Кто осмелится описать то, что я видел в виде чепцов, шляп и капоров, плащей и юбок и т. д.? Там я встречаю группу ольденбургских капоров, более широких и более нагруженных цветами, пучками, бантами, перьями, чем любые, что мы видели в Лондоне, и, верите ли, я уже не просто примиряюсь с ними, а становлюсь их настоящим поклонником.

Миновав группы капоров, я в следующий момент встречаю компанию существ, именуемых пуассардами, облаченных в покрытия всех видов, форм и размеров: здесь развевается голова, украшенная лопастями, подобными крыльям бабочек, здесь кивает беседка из ткани и булавок, высокая и узкая, как сами дома, но я не должен быть слишком многословен по поводу какого-то одного предмета.

Воскресенье.

Мы были в большой церкви. Она была полна, очень полна, но прихожане почти сплошь женщины.

Безусловно, есть нечто весьма внушительное и впечатляющее в этом общем духе, по крайней мере, внешнего благочестия, который пронизывает все сословия. Ничто не может быть прекраснее их музыки: у нас была и проповедь, причем неплохая. Порядок вещей несколько обратный. В Англии мы носим белые полоски и черную мантию, здесь у проповедника были черные полоски и белая мантия, и я боюсь, что красноречие святого Павла не удержало бы от улыбок моих слушателей в церкви Олдерли, если бы я нацепил себе на голову посреди проповеди маленькую черную шапочку, точное изображение которой я прилагаю.

Что сказать о политических настроениях? Думаю, они, по-видимому, мало о них думают или заботятся; военные, безусловно, недовольны, а владельцы гостиниц в восторге, но большего я не знаю, что вам сказать; впрочем, мне говорили, что новая прокламация о более пристойном соблюдении воскресенья, принуждающая лавочников закрывать свои лавки во время мессы, считается большим притеснением...

Письмо II.

Rouen, June 28, 1814.

Глупы те люди, которые говорят, что не стоит переправляться через воду ради одной недели. Ради недели! Да ради часа, ради минуты стоило бы потрудиться — в один миг вливается поток новостей, идей, чувств и концепций, которые ценны всю жизнь. Мы оставались в Гавре до утра понедельника, и хотя один кембриджский друг Эдварда, запрыгивая в свой кабриолет, выразил свое изумление тем, что мы вообще думаем остаться хоть на день, когда он увидел более чем достаточно этого грязного места за час, мы очень неплохо развлекались до самого момента отъезда...

В 4 часа в понедельник мы сели в кабриолет или переднюю часть нашего дилижанса, на панелях которого было написано «Fugio ut Fulgor», и хотя внешний вид, безусловно, противоречил какому-либо соблюдению этого призыва, результат был гораздо ближе, чем я мог себе представить. В этот громоздкий караван было запряжено пять лошадей — две в дышло и три впереди, а на одну из этих дышловых лошадей сел кучер без чулок в ботфортах, щелкнул огромный кнут, и наши 5 скакунов помчались прочь. Удивительно, как ими можно управлять с помощью таких простых средств, но так оно и было; мы правили с точностью, иногда рысью, иногда иноходью, иногда полным галопом.

Время для смены лошадей по моим часам составляло не более одной минуты — не успеешь заметить, как один этап пройден, а другой уже начат; нам дали 5 минут на завтрак — операция, похожая на то, как утки едят из блюда, причем завтрак состоял из кофе с молоком и размоченных в нем булочек. Дороги бесподобны — лучше наших и почти, если не совсем, так же хороши, как ирландские. Страна от Гавра до Руана богата зерновыми всякого рода — в ее облике нет ничего особенного, и все же, если бы вас разбудили от сна, вы бы сразу заявили, что вы не в Англии; во-первых, здесь нет живых изгородей — дорога была почти сплошной аллеей яблонь; строевые деревья посажены не в живых изгородях, а небольшими группами или рощами, иногда прямо у дороги, но чаще на некотором отдалении от нее, и именно среди них скрыты деревни и коттеджи, ибо удивительно, как мало их видно по сравнению с Англией. Деревья двух видов — либо подстриженные до самой верхушки, либо обрезанные так, чтобы образовать подлесок. Я не заметил ни одного, которое можно было бы назвать ветвистым деревом; самый красивый бук, что мы видели, был похож на шест с пучком на конце. Коттеджи в основном глиняные, в общем и целом очень чистые и ближе к тому, что я определил бы как коттедж, чем наши в Англии.

Вы не видите коров в полях, они все привязаны у обочины дороги или в других местах, благодаря чему должно экономиться значительное количество травы, и за каждой присматривает старуха или ребенок. Мы проехали через 2 или 3 небольших городка и въехали в Руан через 8 часов после выезда из Гавра, 57 миль. Руан, прекрасный Руан, мы въехали через такую аллею благородных деревьев, его шпили, холмы и леса выглядывали наружу, а Сена извивалась по стране, широкая, как Темза у Челси.

Такие ворота! Я сделал набросок, но если бы я работал над ним месяц, он все равно был бы далек от совершенства и стал бы оскорблением для предмета, который пытается изобразить. Если Гавр может поразить взгляд чужестранца, что же должен делать Руан? Каждый шаг изобилует новизной и богатством, готическими воротами, залами и домами. Что такое наши церкви и соборы в Англии по сравнению с благородными образцами готической архитектуры, которые здесь предстают перед нами?.. Руан едва ли еще оправился от страха, в котором они пребывали из-за казаков, которых ожидали со дня на день, и все ценности были спрятаны — не то чтобы они были совсем без новостей из столицы: дилижанс останавливали только один раз в течение трех дней после того, как союзники вошли в Париж. До тех пор они следовали comme à l'ordinaire, а дилижанс, на котором мы должны отправиться сегодня ночью, покинул его, когда выстрелы фактически пролетали над дорогой во время битвы при Монмартре — как они могли найти пассажиров, чтобы покинуть его в такой интересный момент, я не могу себе представить; будь я уверен, что буду съеден ордой казаков, я не смог бы покинуть это место.

Какой странный народ французы! Они не хотят признавать, что были в неведении относительно общественных дел до входа союзников. «О нет, у нас были газеты», — говорят они, и я не могу найти, чтобы они считали эти газеты сомнительными источниками. У нас здесь полно войск — настоящие ветераны, конные и пешие; я видел их вчера в строю. Люди были довольно похожи на солдат, но один из наших кавалерийских полков переехал бы их лошадей в минуту без особых церемоний; армия, безусловно, недовольна. Мармон пользуется большим презрением; они настаивают на том, что он предал Париж, и говорят, что ему было бы совсем не благоразумно появляться во главе строя, когда идет стрельба. Люди могут любить или не любить свое освобождение от тирании, но их тщеславие — они называют это славой — было запятнано сдачей Парижа, и они со всех сторон заявляют, что если бы Мармон продержался хотя бы день, Бонапарт прибыл бы и в одно мгновение решил бы дело, разгромив союзников. Напрасно вы можете намекать, что он уступал в численности (говорить что-либо о мастерстве и заслугах русских, возможно, было бы не очень благоразумно), и что он не мог бы добиться успеха. Сомневающееся покачивание головой, выразительное пожимание плечами и многозначительное «Ба, ба» достаточно хорошо объясняют их мнение по этому вопросу.

Я не могу представить более раздражающего знака отличия для офицеров, чем белая кокарда — лилия теперь повсеместно принята вместо N и других знаков отличия Бонапарта, но, за исключением некоторых попрошаек-мальчишек, я никогда не слышал крика «Да здравствует Людовик XVIII!», и тогда это делалось, я сильно подозреваю, как приемлемый крик для англичан, и сразу же сопровождалось «un pauvre petit liard, s'il vous plait, Mons». Мы ходили в театр вчера вечером; здание было грязным до невозможности, а публика отвратительной, что касается одежды; мало женщин, и те в утренних платьях и ольденбургских капорах — мужчины почти сплошь офицеры, и ужасно выглядящая это была компания. Я бы отдал им должное за военные таланты; все они выглядели как предводители бандитов — смуглые лица, огромные усы, вульгарные, отвратительные, грязные и дурно воспитанные на вид.

Судя по всему, что я слышу, сообщения о дуэлях между ними и русскими офицерами в Париже были совершенно верными.

Я только что вернулся с прогулки по городу. Среди наиболее интересных обстоятельств, которые произошли, был осмотр отрядов нескольких полков, расквартированных там. Я оказался рядом с генералом, когда он обращался к некоторым гренадерам Императорской гвардии по поводу их увольнения, которого, по-видимому, они хотели. Они говорили с ним без всякого уважения, и когда он объяснил условия, на которых только и можно было получить увольнение, они выглядели совсем не удовлетворенными, и когда он ушел, я услышал, как один из них, разговаривая с группой, собравшейся вокруг него, сказал: «Eh bien, s'il ne veut pas nous congédier, nous passerons». Человек, стоявший рядом, сказал мне, что некоторое время назад полк Императорских егерей, когда их призвали кричать «Да здравствует Людовик XVIII!» в Булони, до единого, включая офицеров, кричали «Да здравствует Наполеон!», и я чувствую очень уверенно, что если бы то же самое потребовали сегодня от солдат на поле, они поступили бы точно так же, и что зрители крикнули бы «Аминь».

Я слышал массу любопытных замечаний по поводу войны, мира и перемен; они настаивают на том, что не были побеждены. «О нет. Paris ne fut jamais vaincue — elle s'est soumise seulement!» Я оставляю вашим английским головам определить разницу между подчинением и завоеванием.

Говядина и баранина здесь по 5 пенсов за фунт. Куры по 3 шиллинга за пару, хотя 24 процента, вероятно, накинули мне как англичанину. Хлеб на 100 процентов дешевле, чем в Англии — по крайней мере, так мне сообщил англичанин коммерческого направления. Рыба в Гавре дешева как грязь, 3 солнечника за 6 пенсов.

От Гавра до Руана, 57 миль, обошлось нам в 1 фунт 6 шиллингов на двоих; оттуда до Парижа, 107 миль, 2 фунта; наши обеды, включая вино, стоят около 4 шиллингов на человека; завтрак 2 шиллинга, кровати по 1 шиллингу 6 пенсов каждая.

Письмо III.

Париж, 30 июня.

Сюда мы прибыли около часа назад; последние две мили местность была настоящим садом — вишни, крыжовник, яблони, зерновые, виноградники, все перемешано в изобилии; в остальном ничего примечательного...

OLD BRIDGE AND CHÂTELET.

To face p. 108.

Первый вид Парижа, или, скорее, его расположение, открывается примерно с 10 миль, когда высоты Монмартра с одной стороны и купол Дома инвалидов с другой напомнили нам об их трофеях и катастрофах одновременно...

Теперь вы должны войти в наши комнаты в l'Hôtel des Etrangers, на улице Hazard, так как я знаю, что вы хотите видеть все в подробностях. Сначала пройдите, пожалуйста, в прихожую, вымощенную красной шестиугольной плиткой (довольно грязной, надо признать), а также в салон, в который вы затем входите через двустворчатые двери. Этот салон оформлен в подлинном безвкусном французском стиле — золото, серебряная резьба и грязь являются его составными чертами. Он около 20 футов в квадрате, полно стульев, диванов из бархата и так далее, но только один жалкий шаткий стол в центре. Две двустворчатые двери открываются в нашу спальню, которая по обстановке довольно похожа на остальное; кровати превосходные — устроены на манер палатки — и в моей есть зеркало, занимающее всю одну сторону, в котором я могу на досуге созерцать себя в ночном колпаке, ибо не могу обнаружить, для какой еще цели оно было там помещено.

Теперь давайте прогуляемся — наденьте толстые ботинки, иначе вы будете довольно обеспокоены булыжниками, ибо ничего похожего на мощеный тротуар не существует; небольшой уклон с каждой стороны заканчивается центральной канавой, из которой выбрасываются фонтаны грязи проезжающими каретами и кабриолетами. Вы должны пробираться как можете; лошади и пешеходы, кареты и телеги перемешаны вместе, и тот, кто ходит в Париже, должен смотреть в оба. Улицы в основном узкие и неровные, и так похожи друг на друга, что требуется немалое мастерство, чтобы найти дорогу домой. Ариадне в Париже понадобилась бы ее нить. Сначала мы поднялись на бронзовую колонну на Вандомской площади — представьте себе колонну, совершенную в пропорциях, очень напоминающую колонну Нельсона в Дублине, украшенную по плану колонны Траяна — всю из бронзы, на которой записаны операции войн и побед в Германии. Статуя Бонапарта венчала ее, но она была убрана. Сама колонна, однако, останется вечной статуей, увековечивающей его деяния, и хотя орлы и буква N быстро стираются отовсюду, это должно простоять, пока Париж не перестанет существовать. С вершины этого столпа вы, конечно, имеете великолепный вид, и это должно быть, было отличное место, откуда можно было наблюдать битву при Монмартре. Вас вряд ли сильно заинтересует, если я скажу много о других общественных зданиях, достаточно сказать, что все улучшения выполнены в самом лучшем стиле — великолепны до последней степени; они могут быть делом рук тирана, но это был тиран со вкусом, у которого было больше ума, чем тратить 120 000 луидоров на фейерверки. Его общественные здания, по крайней мере, были для общественного блага и украшали его столицу.

Но давайте перейдем от неодушевленных к живым объектам; с тех пор как я написал последнюю строку, я сидел с мадам де Сталь... По договоренности мы зашли в 12 часов. Несколько мгновений мы ждали в кричаще оформленной гостиной; затем дверь открылась, и появилась пожилая фигура, одетая à la jeunesse; она не уродлива; она не вульгарна (Эдвард просит не согласиться с этим мнением, он считает ее уродливой до крайности); ее лицо приятное, но очень отличается от всего, что нарисовало мое воображение; бледный цвет лица, недалеко ушедший от цвета белой мулатки, если позволите мне допустить такую нелепость; ее брови темные, а волосы совсем черные, сухие и жесткие, как у негра, хотя и не совсем такие курчавые. Она едва дала мне время сделать комплименты по-французски, как заговорила на беглом английском. Я не был огорчен тем, что она сражалась под британскими знаменами, ибо, хотя она никогда не терялась, я знал, что могу выразить и защитить себя лучше, чем если бы она говорила по-французски. Я торопил ее, насколько позволяла пристойность, от одного предмета к другому, но обнаружил, что политика была у нее на уме... Она была одинаково враждебна обеим партиям — королевской, потому что, по ее словам, это был деспотизм; имперской, потому что это была тирания. «Неужели, — сказал я, — нет счастливой середины; нет ли тех, кто может чувствовать преимущества свободы и желать свободной конституции?» «Никого, — сказала она, — кроме меня и немногих — человек 12 или 15 — мы ничто; недостаточно, чтобы составить обеденную компанию». Я рискнул добавить немного лести — я знал почву — и заметил, что мнение, подобное ее, которое в некоторой степени повлияло на Европу, само по себе является войском; комплимент был хорошо принят, и, по правде говоря, я мог предложить его добросовестно, чтобы отдать дань ее способностям.

Покинув мадам де Сталь, мы нанесли еще один визит. От величайшей женщины мы отправились к нашему величайшему человеку в Париже, сэру Чарльзу Стюарту, которому лорд Шеффилд дал мне рекомендательное письмо. Оно было отправлено накануне, и, конечно, теперь я пошел посмотреть на эффект. Прождав в прихожей великого человека около получаса и увидев, как разные лица проходят взад и вперед, нас вызвали на аудиенцию. Мы обнаружили маленького, вульгарного на вид человека, которого я принял бы за дворецкого великого человека, если бы он сам не намекнул, что он bonâ fide и есть сам великий человек. Думаю, разговор был примерно таким: Э. С.: «Скажите, сэр, маршалы в Париже, и если да, легко ли их увидеть?» Сэр Ч. С.: «Клянусь душой, не знаю». Э. С.: «Скажите, сэр, есть ли что-нибудь интересное для такого чужестранца, как я, что может произойти в течение следующих двух недель?» Сэр Ч. С.: «Клянусь душой, не знаю». Э. С.: «Скажите, сэр, стоит ли смотреть интерьер Тюильри, и могли бы мы легко увидеть апартаменты?» Сэр Ч. С.: «Клянусь душой, не знаю». Это, уверяю вас, были сливки разговора. Теперь, конечно, великий человек должен выглядеть мудрым и говорить, что он не знает того или сего, когда на самом деле он знает все об этом, но так или иначе я не мог не думать, что сэр Чарльз говорил правду, ибо, если я могу сделать какой-либо вывод из физиогномики, я никогда не видел лица, на котором характер «клянусь душой, не знаю» был бы более отчетливо запечатлен. Я оставил свою карточку, поклонился и удалился...

Затем я обратил свой взор к Лувру. Что такое выставки Лондона, современные или древние? Что такое коллекции лорда Стаффорда, Гровенора, Ангерштейна и т. д. по сравнению с этой несравненной галереей? Слова не могут описать этот coup d'œil. Представьте себе великолепную комнату, настолько длинную, что вы не смогли бы узнать человека на другом конце, настолько длинную, что перспективные линии сходятся в точку, покрытую прекраснейшими произведениями искусства, все классифицированы и пронумерованы так, чтобы обеспечить максимальную легкость осмотра; никаких вопросов при входе, никаких денег кланяющимся швейцарам или дворецким, никаких входных билетов, полученных по знакомству — все открыто для публичного обозрения, не стеснено и не ограничено; либеральность выставки увеличивается появлением мольбертов и столов, занятых художниками, которые копируют на досуге. Это благородно и грандиозно сверх воображения. В залах внизу находятся статуи, расставленные с таким же вкусом, хотя, поскольку они находятся в разных комнатах, общий эффект не так поразителен. Я узнал всех своих старых друзей, Венера Медицейская была для меня новой. Она печально изуродована, но все еще является предметом восхищения всех людей со здравым смыслом и ортодоксальным вкусом, к числу которых, с сожалением должен сказать, я не заслуживаю быть причисленным, так как я действительно не могу вникнуть в достоинства статуй, и разница между совершенным и умеренным образцом скульптуры кажется мне бесконечно меньшей, чем между хорошими и умеренными картинами...

Пообедав у ресторатора, который дал нам отличный обед, вино и т. д. примерно за 3 шиллинга на человека, мы отправились в «Комеди Франсез», или парижский Друри-Лейн. Мы ожидали увидеть Тальма в «Меропе», но его роль исполнял другой, не менее знаменитый, Дюфур, а женскую роль — мадам Ронкур. Она была невыносима, хотя, по-видимому, большая любимица; он терпим, и это все, что я могу сказать. По правде говоря, французская трагедия мало соответствует моему вкусу... Лучшей частью спектакля была возможность, которую он предоставил «les bonnes gens» Парижа показать свою лояльность, и я был очень доволен, услышав восторженные аплодисменты некоторым пассажам, когда они применялись к возвращению их древнего суверена. Есть что-то очень мрачное и вульгарное во французских театрах с мужскими сапогами и женскими капорами. Если бы я мог в одно мгновение перенести вас из одиночества Стоука в шум Парижа, как бы вы уставились, увидев ложи, заполненные людьми, почти исчезающими в своих огромных соломенных касках с цветами. Я видел несколько, несущих, в дополнение к другим украшениям, пучок из 5 или 6 лилий размером с настоящие...

POMP. NOTRE DAME.

To face p. 115.

Письмо IV.

Paris, July 8, 1814.

Вы примете как должное, что мы видели все выставки, библиотеки и т. д. Парижа; они подождут более полного описания — взгляда на одну или две будет достаточно.

Дом инвалидов был, как вы знаете, знаменит своим великолепным куполом, который был украшен флагами, штандартами и трофеями победоносного оружия Франции; нетерпеливый показать их Эдварду, я поспешил туда, но увы, ни одного вымпела не осталось. При приближении союзников они были сняты, и некоторые говорят, сожжены, другие — закопаны, третьи — увезены на расстояние. Я спросил одного из инвалидов, не захватили ли союзники несколько. С большим негодованием и воодушевлением он воскликнул: «Je suis aussi sûr que je suis de mon existence qu'il n'out pas pris un seul même».

В прошлое воскресенье, после того как мы повсюду охотились за протестантской церковью, одну из которых мы наконец нашли по какой-то ошибке совершенно пустой, мы отправились с нашим хозяином, сержантом национальной гвардии, осматривать высоты Шомона, Бельвиля и Монмартра... Мы поднялись из города примерно на 3 мили к своего рода большой разбросанной деревне, по положению и обстоятельствам несколько похожей на Хайгейт. Это был Бельвиль, чьи высоты тянутся, удаляясь от Парижа на значительное расстояние, но заканчиваются довольно резко в направлении Монмартра, от которого они отделены низкой, болотистой долиной, содержащей всех дохлых лошадей, грязь и экскременты Парижа... Сразу внизу, простираясь на многие мили, включая Сен-Дени и другие деревни, находятся прекрасные равнины; на этих равнинах около 3 часов утра развернулись русские, и зрелище должно было быть интересным сверх меры... На высотах и ближе к основанию была собрана часть армии Мармона с их полевыми орудиями и несколькими более тяжелыми пушками; там же была размещена большая часть студентов Политехнической школы, соответствующих нашим кадетам из Вулиджа. Ничто не могло превзойти их поведение, когда их братья по оружию бежали; они цеплялись за свои пушки и были почти все уничтожены. Меня уверяли, что их тела были найдены в кучах на том месте, где они изначально были размещены; их число было около 300... Я встретил нескольких в течение дня, которые, как и мы, созерцали поле битвы и которые говорили, как и остальные их соотечественники, о низости Мармона и предательстве того дня. Канонада, должно быть, была довольно сильной, пока длилась, так как около 5000 русских погибло, прежде чем они овладели высотами — хотя сама операция штурма не заняла и получаса — но их линии были совершенно открыты для сильного картечного огня с возвышенностей, господствующих над каждым дюймом равнины. Пока эта работа шла в Бельвиле, другая русская колонна выполнила аналогичную службу на Монмартре, который ближе к Парижу — фактически, непосредственно над заставами... Туда наш гид затем провел нас и указал на конкретные места, где штурм и резня были наиболее отчаянными. Множество групп расхаживали вокруг, и все говорили о битве или Бонапарте... До этого дня я никогда не слышал, чтобы его открыто и честно признавали, но здесь у меня было несколько возможностей включиться в группы, в которых его имя склонялось с каждым ругательством, которое французская ненависть и беглость могли изобрести. Их языки, подобно рогу барона Мюнхгаузена, казалось, работали с накопленной быстротой после долгого эмбарго, наложенного на них. «Sacré gueux, bête, voleur» и т. д. были ходячей монетой, которой они расплачивались за его деспотизм, и я был рад обнаружить, что его поведение в Испании всеми воспринималось с полным отвращением и считалось основой его краха.

Я видел одну группу в таком состоянии физического и душевного возбуждения, что подбежал, ожидая увидеть драку, но множество рук, ног, которые поднимались, опускались, вращались и пинались, были лишь энергичными дополнениями к общей теме... Национальная гвардия не была (за редким исключением) фактически вовлечена. В количестве 36 000 человек они занимали города и заставы, по всем предположениям, или, как заверил нас один умный проводник, совершенно уверенные, что их не призовут много воевать за защиту Парижа... Действительно, из всего, что я смог узнать, и из всего, что я смог увидеть, кажется довольно ясным, что никакой серьезной защиты не планировалось — небольшое сопротивление было необходимо для вида. И хотя Мармон мог бы сделать больше, я чувствую уверенность, что если бы он приложил все усилия, Париж должен был бы погибнуть.

Высоты защищались очень неадекватным и не по-солдатски образом; ни одного укрепления не было возведено перед пушками, никаких окопов, никаких бастионов, и все же при трехдневном уведомлении все это можно было легко сделать. Заставы вокруг Парижа были и до сих пор окаймлены палисадами с бойницами, каждая из которых могла быть разрушена полудюжиной выстрелов из 6-фунтовой пушки; французы, действительно, смеются над ними и считают их просто дивертисментами Бонапарта и слабыми попытками возбудить дух защиты среди народа — дух, который, к счастью для Европы, так и не был возбужден. Ребята из Парижа решили рискнуть и не делать ни на йоту больше, чем от них требовалось или к чему их принуждали. Эти деревянные заставы сделаны из le bois de tremble (осины), и каламбур заключался в том, что укрепления «tremblaient partout». Вам будет интересно услышать что-нибудь о друге Эджворта, Сент-Жан д'Анжели; он подошел к заставе, где был размещен наш хозяин (который был ранее имперским гвардейцем и сражался в битве при Маренго); здесь он громко потребовал бренди, за что был осмеян всей линией охраны; затем он выехал и проехал небольшое расстояние, когда его лошадь испугалась, и так как Сент-Жан был, как сказал нам наш хозяин, «entiérement du même avis avec son cheval», они оба умчались так быстро, как могли, и через несколько минут были вне всякой опасности, и больше не появлялись среди шума оружия. Судьба Парижа была решена с быстротой и хладнокровием, совершенно удивительными. К 5 часам вечера все было полностью закончено, и национальная гвардия и союзники объединились и выполняли обычную службу в городе. Они были, действительно, под ружьем немного дольше, чем обычно, и было выставлено еще несколько часовых, и театр не был открыт в тот вечер, но этот единственный вечер был единственным исключением, и на следующий день Пале-Рояль был таким же блестящим и более веселым, чем когда-либо, со своими пестрыми группами посетителей. Казаки не были расквартированы в Пале-Рояле, они были на Елисейских полях, деревья которых несут видимые следы зубов их лошадей, но многие приходили из любопытства и привязывали своих лошадей на открытом пространстве Пале... Русская дисциплина была самой суровой, и ни один предмет не был взят у какого-либо лица безнаказанно, немедленная смерть была наказанием. Поле битвы несло мало следов события — несколько скелетов лошадей и лохмотья мундиров; более удивительно то, что, несмотря на все топтание лошадей и пехоты на равнинах внизу еще в конце марта, зерно не пострадало ни в малейшей степени. Хотел бы я, чтобы урожаи в Олдерли были такими же хорошими.

Вы не имеете представления о суровости призыва. Что люди могут быть привязаны к существу, которое тащило их с таким насилием ко всякому чувству из их домов, было бы удивительно, если бы не хорошо известная сила «эгоистического принципа», который объединяет их славу с его. Друг нашего хозяина заплатил в разное время 18 000 франков, около 900 фунтов стерлингов; он считал себя в безопасности, но Бонапарту понадобилась добровольческая почетная гвардия; ему сказали, что было бы благоразумно записаться, что ввиду больших сумм, которые он заплатил, было бы чисто номинальным делом, и что его никогда не призовут. Он действительно вписал свое имя; был вызван в одно мгновение и застрелен в следующей кампании. Наш официант в Руане заверил меня, что его друзья выкупили его, дав в первом случае 25 фунтов за заместителя, с аннуитетом указанному заместителю в такой же сумме — неплохо, для бедного парня лет 16.

Благодаря нашему хозяину, а не сэру Чарльзу Стюарту, мы могли бы быть представлены в Тюильри, но пришли слишком поздно. Мы ничего не потеряли, так как после мессы король прошел через красивую своего рода стеклянную галерею, выходящую в сады Тюильри, а затем вышел на балкон, чтобы показать себя собравшейся там толпе! Его встретили всеобщими и громкими аплодисментами. «Да здравствует король!» было слышно так громко, как только могло пожелать сердце, шляпы, палки и платки летали во всех направлениях. Когда он въехал в Париж, в одной из застав была сделана своего рода арка, устроенная так, что когда карета проезжала под ней, на нее упала корона, а оркестр в то же время заиграл «Où peut on être mieux que dans le sein de sa famille», что, как вы знаете, является одной из их любимых мелодий.

Бедный человек, у него достаточно дел, и он, боюсь, испытает бурное правление. Бонапарт оставил свои войска с задолженностью за 3 года, казну пустой, две партии, одинаково требующие мест и пенсий, обе из которых должны быть удовлетворены. Их налоги тяжелее, чем я думал. У нашего хозяина есть поместье стоимостью около 2000 франков, его отец платил за него 200 франков в год, а он теперь вынужден платить 1200, имея чистый излишек только 800, а финансы находятся на слишком низком уровне, чтобы позволить какое-либо немедленное снижение их налогов...

Чтобы идти по порядку, я должен теперь перейти к моему обеду у сэра Чарльза Стюарта. Меня провели в комнату, где я обнаружил трех или четырех англичан, глазеющих друг на друга. Прежде чем собралось еще много людей, вошел сэр Ч., и я верю, или, скорее, я готов льстить себе, он сделал своего рода полупоклон в нашу сторону, и затем мы стояли и глазели снова; несколько слов между ним и одним или двумя, кто должен был идти ко двору на следующий день, но мне и некоторым другим не было сказано ни слова, и когда вошли еще англичане, которые были, я полагаю, такими же респектабельными, как я, его поведение было совсем грубым, он не удостоил посмотреть в сторону двери. Эти вещи продолжались до тех пор, пока не вошла толпа испанцев со звездами и орденами; с ними он казался довольно близким, а также с тремя англичанами, которые появились позже. Нас было около 24 человек, и все, что мне оставалось делать в полчаса перед обедом, это искать самого умного, джентльменского вида англичанина, чтобы обеспечить себе место рядом с ним...

Вы спросите, кого я встретил. Протестую вам, что я ушел и вернулся, не сумев узнать больше, чем то, что секретаря звали Бидуэлл, и что еще одним человеком в компании был некий мистер Мартин, который был агентом по делам заключенных; об остальных я ничего не знал, даже о своем соседе; рождение, происхождение и образование были одинаково окутаны облаком дипломатической тайны, которая, казалось, тяжело нависла над этим особняком, и когда мой сосед спрашивал меня, или я спрашивал его, имена кого-либо из присутствующих, ответ был взаимным — «Я не знаю». Сэр Чарльз сидел в центре с золотоносным доном по обе стороны от него, с которыми он мог шептаться, ибо хотя я сидел в двух шагах от его превосходительства, я никогда не слышал звука его голоса: однако мое мнение может не совпадать со всем, что проходит от Кале до Дувра, так как я слышал, как один человек заметил другому, что его лицо очень приятное, на что было добавлено в ответ: «и он очень разумный человек». Эти вещи могут быть, но я никогда не встречал более совершенного в искусстве скрывать свои таланты.

Теперь о Саде растений и его лекциях. Этот самый сад — большое пространство, отведенное под ботанические занятия, общественные прогулки, зверинцы, музеи и т. д. Там вы видите медведей и львов и, фактически, прекраснейшую коллекцию птиц и зверей в живом виде, некоторые в маленьких загонах, другие в чистых и воздушных клетках. Но это лишь малая часть этого восхитительного заведения; его музеи и кабинеты, как и Лувр, — лучшая коллекция в мире. Все устроено в таком порядке, что почти невозможно видеть это, не чувствуя любви к науке; здесь минералог, геолог, натуралист, энтомолог могут каждый заниматься своими любимыми исследованиями беспрепятственно. Здесь, как и везде, проявляется величайшая либеральность ко всем, но к англичанам особенно, ваша страна — ваш паспорт. Подобно таинственному «Сезам, откройся» в «Тысяче и одной ночи», вам нужно только сказать: «Je suis Anglais», и вы входите и выходите по своему усмотрению. Я видел французов, тщетно просящих с дамами и офицерами из компании, и их разворачивали, потому что они попали не в тот день или час, а затем нас, без просьб, приглашали войти. Но все эти музеи и живые животные, какими бы любопытными и интересными они ни были, превосходят еще большей либеральностью, проявляемой в ежедневных лекциях, читаемых членами Института или профессорами различных наук. Я посещал Гаюи, Дюмериля, Л'Эттореля, дю Маре и других по минералогии, естественной истории и энтомологии, а Гаюи, вы знаете, первый минералог в Европе, и я никогда не видел более интересного существа. Когда он входил в лекционный зал, все вставали из уважения, и поделом. Ему, по-видимому, 80 лет, с самым божественным патриархальным лицом и серебряными волосами; его зубы выпали, так что я не мог понять ни слова из того, что он говорил, хотя, действительно, если бы он обладал всеми зубами в христианском мире, я опасаюсь, что не стал бы намного мудрее, так как он читал лекцию об угловых формах амфиболов. Он выглядел как человек, выбранный из кристалла, и когда он умрет, он должен быть перевоплощен и помещен в свой собственный музей.

Другая сцена, к которой я нашел путь, была не менее интересной: я пошел на лекцию по иконографическому рисованию, или науке, как ее называли, представления естественных предметов. Другими словами, когда я туда попал, я обнаружил, что это кафедра рисования, всего, что связано с естественной историей, например, цветов, животных, насекомых; и профессор читает лекцию в один день и практически обучает в другой. Я случайно присутствовал на одной из последних. Представьте мое удивление, когда я оказался в большой библиотеке, заполненной столами, книгами для рисования, дамами и джентльменами, которые все делали наброски либо с натуры, либо с отличных копий. Поскольку это был не публичный день, кроме тех, кто хотел присутствовать для обучения, я не должен был по праву вторгаться, но «J'étais Anglois», и всякое внимание было оказано. Вы бы отдали мизинец, чтобы увидеть эту комнату; был жаркий летний день, но там все было прохладно и ароматно; окна выходили в сады, столы были покрыты группами цветов в вазах; компания, около 40 человек, сидела повсюду, где они выбирали, каждый с хорошим столом и доской для рисования — короче говоря, это была сцена, которая вызвала чувства уважения к нации, которая таким образом покровительствовала всему, что могло способствовать рациональному совершенствованию своих членов. Если бы Франция была местом религии и чистой добродетели, это была бы утопия в действительности; но, увы! есть пятна, которые портят картину и склоняют чашу весов решительно в пользу Англии: мы грубы, мы узколобы, но тот, кто путешествует, вынужден признаться и сказать: «Англия! со всеми твоими недостатками я все еще люблю тебя»...

Письмо V.

Париж, 10 июля.

Компания мадам де Сталь составила прекрасный контраст мрачности и тяжеловесности обеда у сэра Чарльза Стюарта днем ранее. Мы пошли без четверти девять, думая, так как это был номинальный час, было бы невоспитанно приходить слишком рано, но французы более пунктуальны в этих делах, ибо мы обнаружили, что добрые люди все собрались, и Мармон вышел не за пять минут до того, как мы вошли.

Вместо него у нас был генерал Лафайет, краеугольный камень революции. Он высокий, неуклюже сложенный человек, не очень похожий на доктора Найтингейла, хотя немного худее. Его лицо обнаруживает мысли и здравый смысл, но отнюдь не быстроту или блеск; его манеры были тихими, скромными и джентльменскими. Он говорил мало, и то не сказал ничего особенно заслуживающего внимания.

Следующим объявленным львом была львица, знаменитая мадам Рекамье, и хотя она не в своей première jeunesse, я легко могу представить, как она могла когда-то ослепить мир. Было бы слишком много отдавать ей должное за превосходные таланты, но ее манеры были очень приятными, хотя и похожими на всех других красавиц Франции, которые попадались мне на пути, несколько à la languissante. Но я все это время забываю звезду вечера, саму баронессу. Она сидела в ряд с примерно шестью дамами, перед которыми были рассажены столько же джентльменов, все слушающие оракульский язык своей политической сивиллы.

Она была в приподнятом настроении, потому что была разогрета решением суда и палаты общин относительно свободы печати, которая получила эффективный контроль, ограничив всякую свободу слова и мнений работами, содержащими не менее 480 страниц, тем самым исключая газеты и памфлеты. В тот момент, когда нас объявили, прежде чем она спросила, как я поживаю, она поинтересовалась, слышал ли я об этом примечательном решении, а затем потребовала, что я о нем думаю. Конечно, я заверил ее, как сильно я сожалею о перспективе наводнения скучных, многословных книг, которым Франция была таким образом неизбежно подвергнута. Это, так как мы говорили по-английски, она немедленно перевела для блага компании, добавив: «Ce Monsieur Anglois dit cela, et c'est bien vrai il a raison», а затем она рассмеялась и, казалось, наслаждалась каталогом глупых книг, которые можно было ожидать.

Должен признаться, компания была немного грозной; в Англии я бы сказал формальной, но есть что-то во французских манерах, полностью чуждое любому применению слова «формальный», и действительно, после обмена несколькими замечаниями я был рад быть представленным ее сыну и дочери, с обоими из которых я был очень доволен. Они умны и приятны. Ей не больше восемнадцати или двадцати, и если бы ее цвет лица был хорошим, она была бы очень хорошенькой. Она не была застенчивой, начиная разговор в одно мгновение на интересные темы. Она сравнивала английский и французский характер, в чем она (и я полагаю, это было материнское мнение) не хотела допустить ни атома достоинства последнему. Обнаружив, что я священник, она немедленно начала о религии, говорила о Ходжсоне, Эндрюсе, Уилберфорсе, а затем, расспрашивая меня о методистах (о которых она, казалось, много слышала и имела смутные представления), мы перешли к мистицизму, который привел нас, конечно, к 3-му тому «Германии»; она говорила в восторге о мистической школе, сказала, что она вполне одна в сердце — «Cela se peut», подумал я; но так или иначе «Je ne le crois pas», ибо я слышал некоторые маленькие анекдоты о ее матери, в которых, каковы бы ни были ее теоретические взгляды на мистицизм, ее практические мнения несколько более свободны, чем у Фенелона. Много против моей воли я откланялся, желая надеяться, что мадам С. говорила правду, когда сказала, как она будет рада видеть меня, если я посещу Париж зимой; она уезжает в Швейцарию через несколько дней. Французы говорят, что мы ее испортили — фактически, она занимает мало общественного внимания в Париже.

Следующим наиболее интересным событием был наш визит в Законодательный корпус, или Палату общин. Мы подошли к определенной двери, в доступе к которой нам было отказано, и сказали, что она слишком полна или уже слишком поздно. Но, сказал я, «Nous sommes Anglois»; в одно мгновение человек подошел и поместил нас во внутреннюю галерею в теле дома. Дом похож на Королевский институт — конечно, больше и прекрасно обставлен. Рассматривая его как Королевский институт для вашего лучшего понимания, президент сидит на трибунном троне в нише, соответствующей камину; непосредственно внизу находится своего рода трибуна, откуда выступают члены, по положению как лектор Р.И. По части декораций и внешнего вида, как дома, так и членов, он намного превосходит нашу Палату общин, так как все члены носят форму синего и золотого, но, принимая все вместе, я не знаю, что может быть более иллюстративным для французского характера — внешне все правильно и восхитительно, но внутри «печальная гниль в Датском государстве».

Президент начал заседание, позвонив в колокольчик; затем был зачитан документ, детализирующий, я полагаю, порядок дня. Затем встал член и подошел к трибуне. Посреди своей речи его призвали к порядку и сказали, что это очень плохая речь, поэтому он сошел вниз, и другой поднялся. Он был одинаково нелюбим, ибо ему сказали, что он говорит слишком тихо и они не могут его слышать, поэтому он исчез; затем полдюжины встали и были настолько нетерпеливы, что начали говорить все вместе, прежде чем достигли трибуны. Напрасно президент звонил в свой колокольчик, вставал и жестикулировал. Тишина, однако, была наконец достигнута, и он обратился к ним, но с немногим большим успехом, чем остальные. Один человек затем вышел вперед и действительно добился того, чтобы его выслушали, ибо у него были хорошие легкие и изрядная доля красноречия. Его речь была короткой, но она была намного лучше; его звали Дюмолар. Вскоре после этого заседание закрылось; все заняло немногим более часа. Я не знаю, было ли полное отсутствие порядка более смешным или отвратительным; заседания Сената (пэров) являются частными...

Теперь мы отправимся в Мальмезон, это интересное уединенное место интересной Жозефины. Ее характер был почти неизвестен в Англии. Мы слышим о ней не более чем как об отвергнутой императрице или любовнице Бонапарта, но у нее было много качеств, заслуживающих внимания как публики, так и частных лиц. Французы отзываются о ней очень высоко, и невозможно, увидев Мальмезон и услышав о ее добродетелях, не присоединиться к их мнению. Конечно, как сказал мне один француз, перечисляя ее достоинства: «Elle avait été un peu libertine, mais ce n'est rien cela» («Она была немного распутной, но это ничего не значит»), и, признаться, я почти готов был добавить: «C'est bien vrai» («Это сущая правда»), ибо следует сделать скидку на обстоятельства, в которых она оказалась, ее воспитание, ее искушения; многие святые могли бы пасть с той высоты, на которой она стояла. Я никогда не испытывал большего удовлетворения и не был более склонен согласиться с тем благожелательным вердиктом лучшего из судей человеческой природы и человеческих слабостей: «И Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши», чем при критическом разборе характера Жозефины.