«Anima Poetæ: Из неопубликованных записных книжек Сэмюэла Тейлора Кольриджа»

THE CONCLUSION OF THE WHOLE MATTER

23 февраля 1816 г.

Мне показалось, что я хорошо выразил свои мысли, когда сказал: «Нет суеверия, которое не имело бы в своей основе [или корне] религию, а религия — это лишь разум, рассматриваемый в перспективе конечным интеллектом».

THE POWER OF WORDS

Это обычное замечание, например, в медицинских книгах, что существуют определенные тонкости, которые слова, в силу своей всегда абстрактной и, следовательно, общей природы, не могут передать. Теперь я склонен это отрицать, то есть в каком-либо сравнительном смысле. На мой взгляд, нет ничего, что, будучи известным в равной степени, как и любая другая вещь, не могло бы быть передано словами с равной ясностью. Но вопрос об источнике замечания: к кому оно обращено? Если я скажу, что при желтухе кожа выглядит желтой, мои слова не имеют смысла для человека, у которого нет чувства цвета. Слова — лишь воспоминания, хотя воспоминание может быть возбуждено так, как это делают априорные способности ума, чтобы произвести tertium aliquid. Поэтому самое большее, что следует сказать, — это то, что каждое дополнение восприятия требует нового слова, которое (как и все другие слова) будет понятно всем, кто видел предмет, вызываемый им в памяти, и кто узнал, что такое слово или фраза были закреплены за ним; и это может быть достигнуто либо новым словом, как платина, титан, осмий и т. д. для новых металлов, либо эпитетом, уточняющим применение старого слова. Например, никто не мог наблюдать яркость глаз у здорового человека в приподнятом настроении, особенно обрадованного каким-то событием, и у человека, страдающего расстройством или предрасположенного к нему, не заметив разницы; и в этом случае фраза «маниакальный блеск глаз» передает столь же ясное понятие, как и то, что желтуха отмечена желтизной. Существует, несомненно, разница, но не иная, чем разница между началом частного знания через применение всеобщего знания (то есть для всех, кто обладает чувствами и общими способностями людей) и следующим шагом знания, когда оно конкретизирует само себя. Но недостаток не в словах, а в несовершенном знании тех, к кому они обращены. Тогда доказательство очевидно. Попросите врача, метафизика или юриста назвать самую ясную книгу в их соответствующих областях знаний. Затем предложите им прочитать эту книгу разумному плотнику или сапожнику, и большая часть будет столь же непонятна, как технический трактат по плотницкому делу для юриста или врача, который не был воспитан в плотницкой мастерской и не смотрел на его инструменты.

Я остановился на этом по многим причинам: во-первых, потому что замечание, которое на первый взгляд кажется тем же самым, а именно, что «все, что ясно воспринимается, может быть передано простым обыденным языком», без учета вопроса «к кому?», является болезнью века — высокомерная малодушная трусость, ненависть ко всей информации, которую нельзя получить без размышления; во-вторых, потому что притворное несовершенство языка часто является маскировкой мутных мыслей; и, в-третьих, потому что для самого ума это служит оправданием лени в определении того, какой факт или истина является посылкой. Ибо существует или не существует термин в нашем нынешнем запасе слов, обозначающий это — если нет, слово должно быть создано — и, действительно, все мудрые люди поступали так от Моисея до Аристотеля и от Теофраста до Линнея.

Итог, следовательно, таков. Передача знания словами находится в прямой пропорции к запасам и способностям наблюдения (внутреннего или внешнего) человека, который их слышит или читает. И это справедливо в равной степени, отличаю ли я зеленую траву от белой лилии и желтого крокуса, что понимают все, у кого есть глаза, потому что все равны со мной в знании обозначаемых фактов, — или разницу между способностями постижения, восприятия, концептуализации и умозаключения, которые я мог бы [попытаться изложить] докторам богословия, и они перевели бы эти слова как «Абракадабра».

FLOWERS OF SPEECH Sunday, April 30, 1816

Размышления о моих четырех ярких цветочных горшках в сравнении с прежними цветочными стихотворениями. После определенного периода, переполненного фальсификаторами поэзии и прославленного истинными поэтами, для общего пользования формируется обширный сад языка, все броские и все благоухающие слова и сочетания слов собраны вместе, чтобы их могла срывать просто механическая и пассивная память. В таком состоянии любой человек с обычным поэтическим чтением, имеющий сильное желание (быть? — О нет! но —) считаться поэтом, представит цветочный горшок, веселый и яркий, но композиция! Ее не хватает. Мы переносим суждение о временах и обстоятельствах в наши удовольствия. Цветочный горшок, который привел бы нас в восторг до того, как цветочные сады стали обычным явлением, из-за самой красоты составляющих его цветов, будет справедливо осужден как банальный, неуместный (ибо таков банальный поэт) — это подразумевает противоречие как в терминах, так и в мысли. Так Юнону, Минерву и т. д. Гомера читают с восторгом — но Блэкмора? Вот причина, почему суждению тех, кто является новичком в поэтическом чтении, нельзя доверять. Позитивное, которое принадлежит всем, принимается как сравнительное, которое является похвалой индивида. Хороший слух, который никогда не слышал музыки, — с каким восторгом он хвалил бы один из пастишей или центонов Шилда или Арна! Но это человеческий ум, который он хвалит, а не индивида. Отсюда может случиться (я полагаю, случалось), что модность может породить популярность. «Прошение нищего» — хороший пример, и что, если я осмелюсь добавить «Элегию, написанную на сельском кладбище» Грея?

SPIRITUAL BLINDNESS

Люди, которые направляют то, что они называют своим рассудком или здравым смыслом, правилами, абстрагированными из чувственного опыта в моральных и сверхчувственных истинах, напоминают мне слепыша (mus typhlus), «вид крысы, у которой кожа (конъюнктива) даже не прозрачна над глазом, а покрыта там волосами, как и на остальной части тела. Глаз (= рассудок), который едва ли размером с маковое зернышко, совершенно бесполезен». Угорь (murœna cœcilia) и миксина (gastobranchus cœcus) слепы таким же образом из-за непрозрачности конъюнктивы.

INSECTS

Сэр Г. Стонтон утверждает, что в лесах Явы встречаются паутины столь прочной текстуры, что для прохода через них требуется острорежущий инструмент. Жаль, что он не добыл образец и не привез его с собой домой. Было бы удовольствием увидеть парусную лодку, оснащенную ими — скручивая более крупные нити в канаты и вплетая более мелкие в своего рода шелковую парусину, напоминающую неразрушимую белую ткань шелкопряда аринди или пальмы Христа.

Стрекозы (Libellulidæ) летают во все стороны, не нуждаясь в повороте тела — вперед, назад, вправо и влево — с быстротой крыла, соперничающей с ласточкой, готовностью к эволюции и неутомимой продолжительностью.

Веселых маленьких комариков (Tipulidæ minimæ) я сам часто наблюдал во время апрельского дождя, очевидно, «танцующих» в такт, влетая и вылетая между падающими каплями, не намокая или, вернее, не будучи сбитыми вниз глыбами воды, во много раз превышающими размеры их тел.

OF STYLE Sunday, January 25, 1817

Ценное замечание только что пришло мне в голову при чтении прекрасного отрывка Мильтона об истинном красноречии, его апологии Смектимнуса. «Что касается меня, читатель, хотя я не могу сказать» и т. д. — во-первых, чтобы показать значительно большее количество восхитительных отрывков в наших старых писателях, которые можно выучить наизусть как самые изысканные стихи; и указать на большое интеллектуальное преимущество этого чтения перед плавным скольжением по целому тому однообразия. Но все же, скажут, есть древность, странность в стиле. Согласен; но послушайте этот же отрывок из Смектимнуса, или этот, или этот. Каждый узнал бы с первого слуха, что они написаны не Гиббоном, Юмом, Джонсоном или Робертсоном. Но почему? Разве это не чистый английский язык? Да! несравненно более чистый! Разве слова не являются точно подходящими, так что вы не можете изменить их, не изменив силу и смысл? Да! Но разве они не понятны даже сейчас мужчине, женщине и ребенку? Да! В них нет никакой загадки. Что же тогда? Неестественный, ложный, жеманный стиль современников, который делает смысл и простоту «странностью».

OBDUCTÂ FRONTE SENECTUS

Даже до чувства содрогания я ощущал в лице и фигуре этого человека, какой облик предстает, когда старость высушивает маску с плохого, развращенного человека, и плоть и цвет больше не скрывают и не оправдывают черты лица. Тогда обнаруживается огрубевший нерв; жесткая и ригидная во всем своем уродстве негибкая мышца; тогда дрожат обнаженные губы, холодные, лишенные любви; тогда мигает мутный глаз, чей взгляд больше не гибок, фиксируется, пребывает в своем злом выражении. Тогда лежат на бессильном лбу морщины подозрения и страха, и терзаемой совестью бдительности. Сравните это с лицом матери миссис Гилман, как она однажды описала его мне. Это для «Пыхтения и клеветы», [G] Хайгейт, 1817.

A "KINGDOM-OF-HEAVENITE"

Когда маленькое существо выспалось и утолило голод у материнской груди (сам этот голод — способ любви, весь состоящий из поцелуев), и воркует, и резвится от удовольствия, и смеется, и играет в «боб-черри» с матерью, это все, все для него. Оно не понимает ни себя, ни свою мать, но оно цепляется за нее, и имеет неоспоримое право цепляться за нее, ищет ее, благодарит ее, любит ее без предусмотрительности и без задней мысли.

A DIVINE EPIGRAM

Nec mihi, Christe, tua sufficiunt sine te, nec tibi placent mea sine me, восклицает святой Бернард. Nota Bene. — Эта единственная эпиграмма стоит (скажу ли я — о, гораздо скорее — является достаточным противоядием) воза пейлианских моральных и политических философий.

SERIORES ROSÆ

Мы все смотрим на синее небо в поисках утешения, но там ничего не появляется, ничто не утешает, ничто не отвечает нам, и так мы умираем.

Лежать, прижавшись ухом к могиле дорогого друга.

На одном и том же человеке, как на винограднике, растут совершенно разные гроздья — на солнечном юге нектар, а на холодном севере — вержус.

Цветок дает не только будущий плод, но и нынешний мед. Мы можем взять одно, другое ничуть не пострадает.

Подобно какому-нибудь лорду-расточителю, после того как мы распорядились великим шедевром природы и [бесценной] реликвией, мудростью невинности, мы вывешиваем как жалкую копию свою [собственную низкую] хитрость.

A PLEA FOR SCHOLASTIC TERMS

Возрождение классической литературы, как и все другие революции, не было однозначным благом. Одним из зол была страсть к чистой латыни и, как следствие, презрение к варварству схоластического стиля и терминологии. Некоторое время схоласты давали отпор своим противникам; но, увы! весь гений и красноречие мира были против них, и по дополнительному несчастью схоластическая логика исповедовалась теми, кто не имел других достижений, а именно монахами, и они, по монашеству, были врагами всякого гения и свободного знания. Их, конечно, высмеяли и вытеснили с поля, как только они потеряли возможность подкреплять свою логику постпредикаментами темницы, огня и костра. Отныне спекулятивная философия должна была писаться классически, то есть без технических терминов — следовательно, популярно — и неизбежным следствием было то, что прогрессировали только те науки, которым было позволено в силу кажущейся, а также реальной необходимости случая иметь научную терминологию — как математика, геометрия, астрономия и так далее — в то время как метафизика угасла и умерла, и ее место заняла эмпирическая, весьма поверхностная психология. И так оно остается в Англии по сей день. Человек должен был испытать боль от того, что вынужден выражать себя либо расплывчато, либо парафрастически (что последнее является почти таким же препятствием в интеллектуальном построении, каким был бы перевод букв и символов в мысль, которую они представляют, в алгебре), чтобы понять, как много страдает метафизик от того, что не осмеливается принять ivitates и eitates схоластов, как объективность, субъективность, негативность, позитивность. 29 апреля 1817 г., вторник, ночь.

THE BODY OF THIS DEATH

Сентиментальная кантилена относительно благости и прелести природы — как она не меркнет перед созерцанием порочности природы, на чье нежелание и неспособность навязывается форма (простое отражение той формы, которая сама является абсолютной субстанцией!) и которой она сопротивляется, терпит лишь некоторое время, а затем с готовностью себялюбия погружается в пыль или гной, который распадается в бесконечные ничто или ползает и съеживается в яде или взрывается в хаосе! Что есть начало? что конец? И как очевидно чуждо сверхъестественное в кратком интервале!

SPIRITUALISM AND MYSTICISM

Есть много, увы! слишком много тех, кто родился или стал глухонемым. Так же есть слишком много тех, кто извратил религию духа в суеверие духов, которые бормочут, дразнят и кривляются, как глухонемые идиоты. Были изобретены планы обучения глухонемых. За это глухонемые должны быть благодарны, и мы ради них. Homines sumus et nihil humani a nobis alienum. Но следует ли из этого, что во всех школах нужно следовать этим планам обучения? Однако в другом случае на этом настаивают — и Святой Дух не должен быть нашим проводником, потому что мистицизм и призраки могут проникнуть под этим именем. Почему? Потому что глухонемые были повышены до звания руководителей образования в целом для всех!

IDEALISM AND SUPERSTITION

За исключением того, в чем я имею право требовать от каждого человека, чтобы он был способен понять меня, — опыта или внутреннего свидетельства совести, и в отношении чего каждый человек в реальной жизни (даже тот самый спорщик, который притворяется, что сомневается или отрицает в момент метафизического спора) счел бы себя оскорбленным предположением, что он этого не понимает, — за исключением только этого, и того, что если оно вообще есть, то должно быть уникальным, и поэтому не может быть подкреплено аналогом, и которое, если оно вообще есть, должно быть первым, и поэтому не может иметь предшественника, и поэтому может быть продемонстрировано, но не может быть доказано. — Я не видящий призраков, я не верю в привидения. Я не ратую за неописуемые ощущения, не ссылаюсь, и тем более не основываю свои убеждения на слепых чувствах или непередаваемом опыте, но гораздо скорее выступаю против этих суеверий в механической секте и обвиняю вас как виновных, привычно и систематически виновных в том же самом. Виновных, говорю я, в суевериях, которые в худшем случае являются лишь исключениями и приступами у бедных, неправильно понимающих себя пиетистов, с которыми под именем мистиков вы охотно смешали бы и дискредитировали всех, кто принимает и поклоняется Богу в духе и истине, и в первом как единственно возможном способе последнего. Согласно вашему собственному отчету, вашей собственной схеме, вы не знаете ничего, кроме своих собственных ощущений, неописуемых, поскольку они являются ощущениями — для соответствующего выражения которых мы должны прибегать не только к несклоняемым словам в низших частях речи, но и к человеческим артикуляциям, которые только (как музыкальные ноты) обозначают нечленораздельные звуки — οι, οι, παπαι греческих трагедий, или, вернее, греческих ораторий. Вы ничего не видите, но только посредством ощущения, которое вызывает образ в вашем собственном мозгу или зрительном нерве (как в кошмаре), имеете видение, вследствие чего, как опять же в кошмаре, вы вынуждены верить на мгновение и склонны делать вывод о существовании соответствующей реальности вне вашего мозга, но посредством какого посредничества вы не можете даже сформировать понятное предположение. В годы плохого здоровья из-за нарушенного пищеварения я видел множество призраков и слышал их тоже — но я приписывал их акту в моем мозгу. Вы, согласно вашему собственному показу, не видите и не слышите ничего, кроме призраков в вашем мозгу, и странно приписываете их вещам, которые находятся вне вашего черепа. Какое из двух понятий больше похоже на философа, какое — на суеверного? Философ, который делает мои призраки ничем иным, как призраками — мозговым образом, не более чем мозговым образом — и утверждает nihil super stare — или вы и ваши, которые яростно утверждают, что это лишь мозговой образ, и все же кричат: «ast superstitit aliquid. Est superstitio alicujus quod in externo, id est, in apparenti non apparet».

Что есть внешность, внешнее и тому подобное, как не либо обобщение явления, либо результат данной степени, сравнительной интенсивности того же самого? «Я вижу это мысленным взором», — восклицает Гамлет, когда его мысли были в его собственном поле зрения, тот же фантом, да! с большей интенсивностью, стал призраком его отца и прошел по платформе. Я процитировал ваше собственное изложение, и смеете ли вы с этими мнениями обвинять других в суеверии? Вы, которые отрицаете что-либо постоянное в нашем бытии, вы, для которых душа, да, душа души, наша совесть и мораль — лишь мелодия из хрупкой шарманки, играемой воздухом и водой, и чья жизнь, следовательно, должна, конечно, быть указанием — как у Марцелла или Гамлета — «Вот оно! Оно ушло!» Если бы было возможно, чтобы я действительно верил в такую систему, я не был бы напуган тем, чтобы нанести по ней удар, из-за того, что она столь величественна!

THE GREATER DAMNATION

Старый закон Англии наказывает тех, кто выкапывает кости мертвых для суеверных или магических целей, то есть для того, чтобы причинить вред живым. В чем же тогда виновны те, кто вскрывает общежития усопших и бросает их души в ад, чтобы навлечь ненависть на живую истину?

DARWIN'S BOTANICAL GARDEN

Дарвин обладает эпидермисом поэзии, но не дермой; корой без луба, заболони, древесины или сердцевины. И неудивительно! ибо внутренний слой коры или луб, заболонь и древесина — это одно и то же вещество в разные периоды существования.

SEVENTEEN HUNDRED AND SIXTY YARDS NOT EXACTLY A MILE

«Это полторы мили в высоту». «Сколько это в ярдах или футах?» Ум остается удовлетворенным, создавая соответствие в своих собственных мыслях и в показателях этих мыслей. Это кажется делом чисто аналитическим, еще не должным образом синтетическим. Это скорее обмен эквивалентными актами, но не одними и теми же актами. В ярде я проспективен; в миле я, кажется, ретроспективен. Ну же, еще сто шагов, и мы пройдем милю. Это, если верно, может быть тонкостью, но обязательно ли это пустяк? Не могут ли многие общие, но ложные выводы возникать из пренебрежения этим различием — из смешения объективной и субъективной логики?

OF A TOO WITTY BOOK

Я так люблю соль к своему мясу, что едва могу сказать молитву перед едой без соли. Но соль к соли! Ай! сверкающий, ослепительный, освещенный салон или подземный собор в огромной шахте каменной соли — что с того? — полный белых колонн, проходов и алтарей из ослепляющей глаза соли. Ну, что с того? — это было бы неудобное жилье или пансион — короче говоря, «все мое око». Теперь я доволен работой, если она лишь «мое око и Бетти Мартин», потому что, никогда не слышав никаких обвинений против автора этой поговорки, откровенность обязывает меня сделать вывод, что Элиза Мартин — это «определенно смысл». Короче говоря, никогда не было метафоры более удачной, подходящей, разветвленной и плодотворной — сто ветвей, и каждая увешана разными привитыми плодами — чем соль как типичная для остроумия — использование обоих одинаково, не для питания, а для приправы и сохранения питания. Да! даже когда есть много хорошего существенного мяса для включения, крепкая грудинка и огузок, все равно его может быть слишком много; и те, кто ограничивает себя такими трапезами, приобретут цинготную привычку интеллекта (т. е. цинготный вкус), и с расшатанными зубами и нежными деснами станут неспособными жевать и переваривать твердые материи простого мышления.

SPOOKS

Именно так рассуждают глэнвиллианцы. Во-первых, они принимают факты так же объективно, как если бы вопрос касался того, что можно испытать нашими чувствами. Во-вторых, они берут воображаемую возможность — то есть, что [предполагаемые] факты не содержат противоречий, [как если бы это была] научная возможность. И, наконец, они [отстаивают] их как доказательства духовного мира и нашего собственного бессмертия. Это последнее [я считаю] величайшим оскорблением совести и величайшим несоответствием целям религии.

N.B. — Забавно во всех историях о призраках и т. д., что записывающие их «дальше всех в мире от того, чтобы быть доверчивыми», или «так же далеки от веры в такие вещи, как любой человек».

Если бы человек мог пройти через Рай во сне и ему был бы преподнесен цветок как залог того, что его душа действительно была там, и если бы он обнаружил этот цветок в своей руке, когда проснулся — Ай! и что тогда?

Чем изысканнее и нежнее цветок радости, тем нежнее должна быть рука, которая его срывает.

Наводнения и всеобщие разливы делают на время даже самые чистые источники мутными.

Для сострадания достаточно человеческого сердца; но для полного, адекватного сочувствия радости — ангельского.

СНОСКИ:

[G] Задуманная сатира, частью которой, возможно, были строки под заголовком «Характер». См. P. W., 1893, стр. 195-642. Letters of S. T. C., 1895, ii. 631.

ГЛАВА X

1819-1828

Where'er I find the Good, the True, the Fair,

I ask no names—God's spirit dwelleth there!

The unconfounded, undivided Three,

Each for itself, and all in each, to see

In man and Nature, is Philosophy.

С. Т. К.

THE MOON'S HALO AN EMBLEM OF HOPE

Луна, устремляясь вперед сквозь бегущие облака, продвигается как негодующий воин сквозь бегущую армию; но янтарный ореол, в котором она движется — О! это круг Надежды. Ибо то, что она оставляет позади себя, не потеряло своего сияния, пока оно тает в забвении, в то время как другой полукруг ловит богатый свет при ее приближении и возвещает ее приход.

A COMPLEX VEXATION

Силой ума мы должны развязать узел или связку метлы скорби, которую не природа, а сила воображения затянула вокруг нее, и таким образом разложить ее на составляющие прутья и победить в деталях «один вниз, другой вверх»! Dividendo diminuitur — что составляет истинное основание преимущества, проистекающего из сообщения наших горестей другому. Мы позволяем себе видеть их каждую в ее истинной величине.

THE RIGHTEOUSNESS OF ENGLAND

После перечитывания моих неэффективных, но не слабых усилий в защиту бедных маленьких белых рабов на хлопковых фабриках, я спрашиваю себя: «Но все же, разве мы не лучше других народов христианского мира?» Да — Возможно. Я не знаю. Я не смею утверждать это. Лучше французов, конечно! Маммона против Молоха и Велиала. Но Швеция, Норвегия, Германия, Тироль? Нет.

THE MEED OF PRAISE

Существует вид аплодисментов, едва ли менее благотворный для поэта, будь то бард, музыкант или художник, чем весеннее тепло для пернатых певцов во время строительства гнезд или высиживания — сочувствие, выраженная надежда, это открытый воздух, в котором дышит поэт, и без которого чувство силы падает обратно на самого себя, как вздох, исторгнутый из сдавленной груди больного человека. Увы! увы! увы!

THE GREAT UNKNOWN

Анонимность теперь — это уловка для приобретения знаменитости, как черная вуаль носится для того, чтобы сделать пару ярких глаз более заметными.

BOOK-LEARNING FOR LEGISLATORS

По тем же причинам, по которым мы не можем сейчас действовать импульсивно, а должны думать, так и каждый законодатель должен быть человеком с основательными книжными знаниями, потому что он не может, если бы даже хотел, думать или действовать исходя из простых диктатов неулучшенного, но неиспорченного здравого смысла. Газеты, обзоры и разговоры людей, которые черпают свои мнения из газет и обзоров, обеспечат ему искусственные мнения, если он не обеспечит их себе из более чистых и аутентичных источников. Сейчас нет такого существа, как сельский джентльмен. Подобно их родственнику, Додо, этот вид вымер, или если случайно один и спасся, он принадлежит музею, а не активной жизни или целям активной жизни.

THEISM AND ATHEISM

Чем больше я читаю и размышляю над аргументами истинно философских теистов и атеистов, тем больше убеждаюсь, что окончательное различие является скорее моральным, чем интеллектуальным, что результат есть x y z, признанная недостаточность известного для объяснения самого себя, и, следовательно, нечто неизвестное — то, чему, пока атеист оставляет это пустым местом в рассудке, теист посвящает свои благороднейшие чувства любви и благоговения, и с чем, посредством морального силлогизма, он соединяет и объединяет свою совесть и действия. Ибо слова «доброта» и «мудрость» явно являются лишь рефлексами эффекта, точно так же, как когда мы называем неизвестную причину холода и тепла именем ее эффектов и не знаем ничего большего. Ибо если мы имеем в виду, что Существо, подобное человеку, с человеческой добротой и интеллектом, только увеличенными, является причиной, то есть, что Первая Причина есть огромный человек (как согласно Сведенборгу и Цинцендорфу), тогда возникают неразрешимые трудности несоответствия качеств, чья самая сущность подразумевает конечность, с Существом ex hypothesi бесконечным.

THE MIND'S EYE

Отличный пример абстракции [от объектов чувств], которая является результатом концентрации внимания на каком-либо одном объекте, предоставляется масляными тряпками, разбитыми блюдцами, жирными флаконами, мазками, корками и пятнами красок в лаборатории Рафаэля, или Клода Лоррена, или Ван Хёйсума, или любого другого великого мастера прекрасного и подобающего. Точно так же грязь и глина в моделирующей руке Чантри — что они для того, чья полная душа бодрствует, в его глазу как субъекте, и перед его глазом как некий идеал красоты объективно? Различные объекты чувств столь же мало являются объектами его чувств, как чернила, которыми был написан «Лир», существовали в сознании Шекспира.

A LAND OF BLISS

Бражник с его мерцающим туманом быстрого непрерывного движения перед шмелем внутри цветущих колокольчиков и чашечек — и орел на уровне облаков, сам будучи облачным пятнышком, озирает долину от горы к горе. От водопада, низвергнутого в долину, широчайшие хлопья снежной пены ложатся на прибрежные цветы или водяные лилии в более тихом пруду внизу.

TIME AND ETERNITY

Недостаток рассуждения архиепископа Лейтона заключается в принятии вечности за своего рода время, baro major, баранью ногу или четверть ягненка, из которой и от которой отрезается время, как грудинка или лопатка — в то время как даже в обычном разговоре, без какого-либо намерения прощупать глубину истины или взвесить слова, выражающие ее на волосяных весах метафизики, было бы удобнее считать вечность simul et totum как antitheton времени.

THE LITERARY STERILITY OF ISLAMISM

Необычайный расцвет литературы при исламском халифате в связи с характером и возможностями магометанства еще никогда не рассматривался так, как того требует его важность. Халим II, основатель Кордовского университета и многочисленных колледжей и библиотек по всей Испании, как говорят, владел библиотекой из шестисот тысяч рукописей, каталог которой составлял сорок четыре тома. И его преемники не отставали от него в рвении и щедрости. Что главный постулат исламизма, единоличность Бога, является одной из причин падения, скажем лучше, лишь метеорного существования их литературной эпохи, я убежден, но исключительная сцена (в Испании) предполагает много интересных взглядов. С ученым классом магометанство не могло не перейти в деизм, а деизм никогда не мог и никогда не сможет утвердиться как религия. Именно доктрина триединства соединяет христианство с философией, придает позитивной религии специфический интерес для философа, а доктрина искупления — для моралиста и психолога. Предопределение, в полноте, в которой оно эквивалентно фатализму, было необходимой альтернативой и суррогатом Искупления, а Воплощение — единственным предохранителем против пантеизма с одной стороны и антропоморфизма с другой. Персидская (европейцы в Азии) форма магометанства очень поразительна с этой точки зрения.

THE SPIRIT OF A PEOPLE

Не по индивидуальному характеру индивид может делать справедливые выводы относительно сообщества или эпохи. Выводы, сделанные таким образом, являются оправданием эгоистичных, узких и малодушных государственных деятелей, которые, останавливаясь на родственной низости или глупости лиц, с которыми они вступают в непосредственный контакт, теряют всякую веру в человеческую природу, не зная, что даже в них скрыта искра, которая вспыхнула бы и поглотила никчемный налет в национальный момент. Дух расы — это характер народа, сон или пробуждение которого зависит от нескольких умов, предопределенных для этой цели, а иногда просто от удаления мертвого груза вырождающегося двора или знати, давящего на пружину. Так, я не сомневаюсь, было бы и с турками, если бы Порта и ее сераль были завоеваны Россией. Но дух расы никогда не следует считать вымершим, но, с другой стороны, не следует ожидать ни большего, ни иного, чем то, что раса содержит в себе. Истинную причину невозвратного падения Рима следует искать в том факте, что Рим был городом, горсткой людей, которые умножали своих подданных несравненно быстрее, чем своих граждан, так что последние вскоре были разбавлены и потеряны в первых. По аналогичному принципу колонисты в современную эпоху вырождаются из-за иссечения из своей расы (древние колонии были почками). Это, я думаю, применимо к неаполитанцам и большинству итальянских государств. Гнездо республик поддерживает друг друга в живых; но лоскутное одеяло княжеств имеет эффект иссечения через изоляцию, или, скорее, через сжатие. Как долго жизнь Германии дремала под этими лигатурами! И все же разве мы не отчаивались несправедливо в народе? Дух расы выжил, частью которого была литература. Поэтому я не смею отчаиваться в Греции, потому что она была варваризирована и порабощена, но не разделена на крошечные независимые правительства под властью принцев их собственной расы. Неаполитанцы всегда были завоеванным народом и вырожденцами в первоначальном смысле слова, de genere — они потеряли свою расу, хотя что она была, неизвестно. Наконец, индивид во всем является прерогативой божественного знания. Что он такое, наши глаза могут видеть только по тому, что у него есть общего, и это можно увидеть только в сообществах, где нет ни иссечения, ни лигатуры, ни смешения. Деспотизм и суеверие не погасят характер расы, как свидетельствует Россия. Но опять же, позаботьтесь понять этот характер и не ожидайте иных плодов, чем те, которые корень содержит в своей природе.

THE FLIGHT OF MOHAMMED

Если бы я продолжил, в согласии с Р. Саути, «Бегство и возвращение Магомета» [1799], я намеревался ввести диспут между Магометом, как представителем единоличного теизма с иудео-христианским аппаратом ангелов, джиннов и пророков, идолопоклонником с его богами, героями и духами усопших могучих, и фетишистом, который поклонялся только невидимому и не имел религии, общей для всех людей или любого числа людей, иначе как если они случайно в один и тот же момент оказывались под воздействием одного и того же влияния — точно так же, как когда сотни муравейников находятся в движении под одним и тем же всплеском солнечного света. И все же, главным образом ради последней схемы, я хотел бы сделать что-то в этом роде. Мой просвещенный фетишист-богослов был бы окенистом, зоомагнетистом и (жрецом) ночной стороны Природы.

[О фрагменте под названием «Магомет» см. P. W., 1893, стр. 139, и примечание редактора, стр. 615.]

PRUDENCE VERSUS FRIENDSHIP

Среди бесчисленных аргументов против состояния пейлианцев, этот тоже — может ли мудрый моральный законодатель сделать благоразумие истинным принципом-основанием и руководством морального поведения, где почти во всех случаях, когда есть намерение поступить неправильно, первые проявления благоразумия в пользу аморальности, и, чтобы обосновать обратное на принципе благоразумия, необходимо уточнять, рассчитывать, смотреть далеко вперед в неопределенное будущее? Является ли это руководством, или первичным руководством, которое вечно требует руководства против самого себя? Не странная ли это система, которая противопоставляет благоразумие благоразумию? Сравните это с Законом Совести — разве не является его специфической характеристикой быть непосредственным, позитивным, неизменным? Короче говоря, a priori, изложите требования к моральному руководству и примените их сначала к благоразумию, а затем к закону чистого разума или совести, и спросите, нужно ли нам бояться результата, если Судья чист от всех взяток и предрассудков.

Каковы же тогда реальные диктаты благоразумия, извлеченные из опыта каждого человека в поздней зрелости и таким образом выманенные из опьянения юности, надежды и любви? Как холодно, как омертвляюще, какой ужасный вакуум они оставили бы в душе, если бы высокое и высшее чувство долга не формировало корень, из которого прорастали новые перспективы. Что, я говорю, является ясным диктатом благоразумия в вопросе дружбы? Безусловно, только нравиться и никогда не быть настолько привязанным, чтобы быть обнаженным при потере. Друг может быть пальто, возлюбленная — кушеткой, но никогда, никогда нашей необходимой одеждой, нашим единственным средством спокойного сердечного отдохновения! И все же, с этим ум великодушного человека был бы настолько несчастен, что само благоразумие боролось бы против благоразумия и советовало бы ему выпить чашу Надежды, несмотря на ужасный и горький осадок разочарования, которым чаша непременно закончится.

Хотя я сказал, что долг — это утешение, я не утверждал, что шрам от раны разочарованной любви и оскорбленной, преданной верности будет удален в этой жизни. Нет! он не будет — более того, сам долг должен вечно поддерживать живыми чувства, соответствующие объекты которых действительно находятся в другом мире; но все же наша человеческая природа не может избежать временами связи этих чувств с их первоначальными или их первыми формами и объектами; и поэтому, далеко не удаляя шрам, будет часто и часто заставлять рану открываться и кровоточить заново. Но все же мы знаем, что чувство не беспредметно, что у подделки есть соответствующий подлинник, и это утешение.

A POET ON POETRY

Canzone XVIII fra le Rime di Dante — это стихотворение с дикими и интересными образами, задуманное как загадка, и для меня оно остается загадкой, несмотря на все мои усилия. Тем не менее, оно заслуживает транскрипции и перевода. А.Д. 1806 [? 1807].

"Tre donne intorno al cuor mi son venute," &c.

[После первых четырех строк почерк принадлежит моему старому, дорогому и уважаемому другу, мистеру Уэйду из Бристоля. — С. Т. К.]

Рамсгит, 2 сентября 1819 г. — Я начинаю понимать вышеуказанное стихотворение после интервала с 1805 года, в течение которого не проходило года, в который я не перечитывал, я мог бы сказать, разбирал, анализировал и читал его по буквам, по крайней мере двенадцать раз — такой очаровательностью оно обладало, несмотря на свою неясность! Оно дает хороший пример, кстати, той души универсального значения в сочинении истинного поэта, в дополнение к специфическому смыслу.

GREAT AND LITTLE MINDS

Великие умы могут и создают вкус эпохи, и одной из случайных причин, которые искажают вкус наций и эпох, является то, что люди гения отчасти уступают ему, а отчасти находятся под воздействием вкуса эпохи.

Обычные умы можно сравнить с составляющими каплями потока жизни — люди гения с большими и маленькими пузырьками. Что, если они лопнут? они все еще так же хороши, как и остальные — капли воды.

SUBJECT AND OBJECT

В юности наше счастье — это надежда; в старости — воспоминание о надеждах юности. Что еще может быть? — для существенного ума, для «Я», что еще может быть? Удовольствие? Осуществление? Отфильтруйте надежду и память из удовольствия, и чем полнее осуществление, тем больше это смерть «Я». Получается нейтральный продукт, который может существовать для других, но больше не для себя — кокс или шлак. Чтобы сделать объект единым с нами, мы должны стать едиными с объектом — ergo, объект. Ergo, объект сам должен быть субъектом — частично любимая собака, главным образом друг, полностью Бог, Друг. Бог есть Любовь — то есть объект, который является абсолютно субъектом (Бог есть дух), но субъект, который вечно снисходит до того, чтобы стать объектом для тех, кто встречает Его субъективно. [Как в] Евхаристии, [Он] истинно и действительно присутствует для Верных, ни [через] trans, ни [через] con, но [через] субстанциацию.

THE THREE ESTATES OF BEING

Мы могли бы с таким же успехом пытаться представить себе более трех пространственных измерений, как и вообразить более трех видов живого существования — Бога, человека и зверя. И даже из этих последнее (деление) неясно и едва ли выдерживает пристальное созерцание, не превращаясь в незрелую или выродившуюся человечность.

A LIFE-LONG ERROR

Моя мать сказала моей жене, что я на год моложе и что вкралась ошибка либо в самой записи о крещении, либо в выписке, отправленной для моего поступления в школу Христа; и миссис К., которая старше меня, считает, что мне всего 48. Как бы то ни было, в жизни, если не в годах, я, увы, ближе к 68.

[С. Т. К. родился 21 октября 1772 года. Следовательно, 20 октября 1819 года ему еще не было сорока семи лет. На сорок восьмой год жизни он вступил 21 октября 1819 года.]

AN UNWRITTEN SONNET

N.B. — Сонет о ребенке, собирающем ракушки и камешки на морском берегу или у озера и приносящем каждый из них с новым криком восторга и восхищения к переднику матери, которая улыбается и соглашается с каждым: «Это красивый!», «Разве этот не хорош?», а затем, когда болтунишка устает от своих конхозететических трудов, приподнимает передник и высыпает их из него. Таковы наши первые открытия как в науке, так и в философии. — С. Т. Кольридж, 21 октября 1819 г.

MILTON AND SHAKSPERE

Застал мистера Г. с Хартли в саду; он пытался объяснить себе и Хартли чувство чего-то отсутствующего в произведениях Мильтона, то есть в «Потерянном рае», «Возвращенном рае» и «Самсоне-борце», что он, однако, с восторгом ощущал в «Лициде» и (как я добавил позже) в итальянских сонетах по сравнению с английскими. И мне показалось, что это поэт, который является и желает являться как поэт, а также как человек, в той же мере, хотя и реже, чем как отец, брат, проповедник и патриот. Сравните с Мильтоном «Листопад» Чосера и Спенсера в целом, и вы не сможете не почувствовать, что хотел передать Гилмен. В чем решение? В этом, я полагаю — но должен предварительно заметить, что существует синтез интеллектуального прозрения, включающий ментальный объект, орган соответствующего существа, будучи неделимым, и это (о глубокая истина!) потому, что объективность состоит в универсальности его субъективности — как когда он видит, и миллионы видят точно так же, и видение миллионов есть то, что составляет для А и для каждого из миллионов объективность зрения, эквивалент общего объекта — синтез этого, говорю я, и собственно внешнего объекта, который мы называем фактом. Вот что мы находим в религии. Это больше, чем философская истина — это нечто иное и большее, чем исторический факт; это не создается путем сложения одного с другим, но есть тождество обоих, соприсущность.

Теперь, когда это понято, я продолжаю говорить, используя термин «объективность» (произвольно, признаю) для этого тождества истины и факта, что Мильтон скрыл поэзию в этой объективности или преобразовал (не пресуществил) поэзию в нее, в то время как Шекспир, во всем являющийся божественной противоположностью или антитетическим соответствием божественного Мильтона, преобразовал объективность в поэзию.

Мистер Г. заметил как особенность «Гамлета», что только эта пьеса из всех пьес Шекспира представляла ему движение, происходящее перед ним; в то время как в других это было движение, безусловно, но такое, с которым он сам двигался в равной степени во всем и со всеми, без какого-либо внешнего нечто, посредством которого движение проявлялось, подобно тому как человек двигался бы в воздушном шаре — ощущение движения, но не видение того, как движутся и как были движимы. И почему это так? Потому что из всех персонажей пьес Шекспира Гамлет — единственный персонаж, с которым, в отличие от остальных dramatis personae, подготовленный и способный читатель отождествляет себя как с представлением своего собственного созерцательного и строго собственного, самого личного бытия (действие и т. д. принадлежит другим, как только мы называем его своим) — отсюда события пьесы, вместе со всеми персонажами, движутся, потому что вы стоите на месте. В других пьесах ваша идентичность в равной степени рассеяна по всем. Ни о каких частях вы не можете сказать, как в «Гамлете», что они движутся. Но всегда это мы, или тот период и часть человеческого действия, которые объединены в сон, точно так же как во сне личное единство рассеяно и обособлено (разделено для зрения, хотя и объединено в смутном чувстве) в своего рода реальность. Точно так же [обстоит дело] со стилями Мильтона и Шекспира — тот же вес эффекта от чрезмерной прелести (субъективно) Шекспира и чрезмерной уместности (extra arbitrium) Мильтона.

A ROYAL ROAD TO KNOWLEDGE

Лучший план, я думаю, для человека, который желает, чтобы его ум продолжал расти, — это, во-первых, найти способ самому убедиться, происходит ли это или нет; и я не могу придумать ничего лучше, чем в раннем возрасте, скажем, после двадцати трех лет, постепенно приобретать труды двух-трех великих писателей — скажем, например, Бэкона, Джереми Тейлора и Канта, вместе с «Государством», «Законами», «Софистом» и «Политиком» Платона, а также «Поэтикой», «Риторикой» и «Политикой» Аристотеля — и среди всего прочего чтения взять за правило перечитывать что-то одно или какую-то весомую часть чего-то одного из них каждые четыре или пять лет, имея с самого начала отдельную записную книжку для каждого из этих писателей, в которой ваши впечатления, предложения, догадки, сомнения и суждения должны быть записаны с датой каждого, и сформулированы так, чтобы наиболее искренне представлять точное состояние ваших убеждений в то время, такими, какими они были бы, если бы вы не предвидели (а этот план непременно заставит вас сделать это рано или поздно) изменения в них от приращения знаний. «Возможно, я неправ, но сейчас мне это представляется так, после моих лучших попыток; и поэтому я должен записать это, чтобы я мог обнаружить, что я неправ, если я таков». Потребовался бы небольшой том, чтобы подробно изложить все различные моральные, а также интеллектуальные преимущества, которые проистекали бы из систематического соблюдения этого плана. Неуверенность и надежда взаимно уравновешивали бы и возбуждали бы друг друга. Вашему бытию была бы придана непрерывность, а его прогрессивность обеспечена. Все ваши знания, полученные иным путем, будь то из книг, бесед или опыта, нашли бы центры, вокруг которых они организовались бы. И, наконец, привычка опровергать свое прошлое «я» и обнаруживать причины и поводы того, почему вы ошиблись или упустили истину, придаст вам как быстроту, так и привлекательную доброту, проистекающую из сочувствия, при разоблачении ошибок других, как если бы вы были alter ego его ошибки. И таким, действительно, ваш антагонист предстанет перед вами, другим прошлым «я» — во всех пунктах, в которых ложность не является слишком явно производной от развращенного сердца и преобладания дурной страсти или мирских интересов, перекрывающих любовь к истине как истине. И даже в этом случае живость, с которой вы так часто выражали себя в своих личных записных книжках, в которых слова, неисканные и необработанные, потому что предназначались исключительно для ваших собственных глаз, были первенцами ваших первых впечатлений, когда вы были либо воспламенены восхищением своим писателем, либо возбуждены смиренным спором с ним, перевоплощенным в его книге, будет иметь для вас немалое риторическое преимущество, особенно в публичных и экспромтных дебатах или оживленной беседе.

THE IDEA OF GOD

Вы вывели свое собственное бытие? Даже это менее абсурдно, чем самомнение выводить Божественное бытие? Никогда у вас не было бы этого понятия, если бы у вас не было идеи — вернее, если бы идея не работала в вас, как воспоминание о имени, которое мы не можем припомнить, но чувствуем, что оно у нас есть, и которое обнаруживает свое существование в уме только беспокойным предвкушением и доказывает свою a priori актуальность почти взрывной мгновенностью, с которой оно приветствуется и узнается при своем повторном появлении из облака или повторном восхождении из-за горизонта сознания.

APHORISMS AND ADAGES

Я хотел бы знать, является ли или насколько велико то наслаждение, которое я испытываю и всегда испытывал от изречений или афоризмов универсального или очень широкого применения, общим или обычным чувством у людей, или это особенность моего собственного ума. Я не могу описать, сколько удовольствия я получил, например, от «Крайности сходятся» или «Относись ко всему согласно его природе», и последнего — «Будь»! В последнем я подвергаю испытанию всю внутреннюю прямоту, в первом — всю внешнюю мораль — ее правилу, а в первом — все проблематичные результаты — их решению, и свожу кажущиеся противоречия к соответствующим противоположностям. Сколько враждебных догматов позволило мне это созерцать как фрагменты истины, ложные только в силу отрицания и взаимного исключения?

IGNORE THYSELF July 12, 1822

Я сам слишком часто в последнее время использовал фразу «разумная любовь к себе» как тождественную «просвещенной любви к себе». О, довольно этого! Что общего у любви, разума или света с «я», кроме как с тем темным и злым духом, который им дано преодолеть! Любовь к душе, если угодно. О, в простом и благочестивом заклинании наших предков «Пожалей свою бедную душу!» больше мысли, чем во всех томах Пейли, Ларошфуко и Гельвеция!

RUGIT LEO

N.B. — Оскорбительный способ, которым обращаются с людьми гениальными, не только как с авторами, но даже когда они находятся в обществе. А считают или говорят о нем как о человеке необычайного таланта. Люди стремятся встретиться с ним. Если он говорит мало или ничего, они удивляются молве, никогда не задумываясь, были ли они сами способны возбудить его или, если он возбужден сам, принять и понять его. Но с простотой гения он приписывает им больше, чем у них есть, и они задают вопросы, на которые нельзя ответить иначе, как вернувшись к первопринципам, а затем жалуются на него, что он не беседует, а читает лекции. «Он совершенно невыносим», «Все равно что слушать проповедь». Короче говоря, в ответ на какое-то возражение А отвечает: «Сэр, это покоится на различии между идеей и образом, а также на его отличии от совершенного понятия». «Прошу вас, сэр, объясните». Поскольку он не делает и не может [изложить дело так кратко, как если бы к нему обратились по поводу партии в] вист, это «Господи! как долго он говорит», и они никогда не спрашивают себя: заставил ли этот человек себя быть в вашей компании? Не был ли он втянут в нее? Каков практический результат? Что человек гениальный должен жить как можно больше с существами, которые просто любят его, по родству или старой привязанности, или с теми, у кого те же чувства, что и у него; но во всякой другой компании ему будет лучше перестать быть человеком гениальным и решиться казаться скучным или заурядным собеседником, быть самым молчаливым, кроме как по самым тривиальным предметам, среди всех присутствующих, отшучиваться или каламбурить, как не подходящим для винного стола, и доверять только своим писаниям.

A BROKEN HEART

Мало кто умирает от разбитого сердца, и эти немногие (как говорят нам хирурги) ничего об этом не знают и, умирая внезапно, оставляют патологоанатому первое открытие. О, это лишь поверхностное замечание черствого и бездумного процветания! Вы никогда не видели палку, сломанную посередине, но все еще скрепленную корой? Волокна, половина из которых действительно сломана, а остальные растянуты и, хотя и прочны, не держат? О, многие, многие разбиты сердцем для тех, кто знает, что такое моральное и практическое сердце человека!

VOX HIEMALIS Thursday, Sept. 30, 1824

Теперь ветерок сквозь жесткую и становящуюся хрупкой листву деревьев имитирует звук стремительного потока или водного разлива, внезапно проносящегося мимо. Вздох, модулированная непрерывность ропота заменяются путаницей обгоняющих звуков — саморазвитие Единого — столкновением или ударом вечно начинающегося контакта множественного, без промежутков, через путаницу. Короткие порывы шуршат, и ухо чувствует негибкую сухость, прежде чем глаз обнаруживает более грубую, тусклую, хотя и более глубокую зелень, приглушенную и еще не пробужденную в оттенки увядания — отголоски весны из погребального склепа зимы. Постаревший год, знакомый с формами своей юности и забывающий все промежутки, слабо воспроизводит их [как бы из] памяти.

CONSTANCY Friday, June 9, 1826

«Постоянство живет в высших сферах». Это исключение постоянства из списка земных добродетелей может быть преувеличением поэта, но, безусловно, оно встречается гораздо реже во всех отношениях жизни, чем молодые и горячие сердцем готовы верить, но в случаях исключительной привязанности (то есть в Любви, собственно так называемой, и все же отличной от Дружбы), и в высшей форме Добродетели, оно настолько редко, что я не могу не сомневаться, существовал ли когда-либо случай взаимного постоянства на самом деле. Ибо есть два вида постоянства: одно негативное, где нет переноса привязанности, где узы привязанности не разорваны, хотя они могут быть истончены до нити — это может встретиться, не так уж редко, и, где есть доброта сердца, этого можно ожидать — но другой вид, или позитивное постоянство, где привязанность сохраняется с той же интенсивностью, с той же или возросшей нежностью и близостью, — вот в чем я сомневаюсь, встречается ли раз в век случай, когда А чувствует это по отношению к Б, а Б чувствует это по отношению к А, и vice versa.

FLOWERS AND LIGHT April 18, 1826

Весенние цветы, я заметил, лучше всего выглядят днем и при солнечном свете: но летние и осенние цветочные горшки — при свете лампы или свечи. У меня сейчас перед глазами цветочный горшок с вишневым цветом, примулами, махровыми фиалками, барвинками, левкоями, но как тускло и мрачно они выглядят! Алый анемон — исключение, и три или четыре из них со всеми остальными веточками белых цветов в цветочном стакане, и один или два барвинка ради темно-зеленых листьев, зеленых стеблей и гибкой элегантной формы, составляют прекрасную группу как при солнечном свете, так и при свете свечи.

Гроув, Хайгейт.

THE BREATH OF SPRING Feb. 28, 1827

Какой промежуток! Слышал сегодня утром певчих птиц в нашем саду впервые в этом году, хотя дождь лил и дул свирепый ветер; но долгий мороз отступил, и ветер, хотя и свирепый, был теплым и западным.

THE IDEA OF LIFE May 5, 1827

Для правильного понимания самого грозно касающегося нас откровения Священного Писания не было большего препятствия, чем недостаток прозрения в природу Жизни — что она есть и чем она не является. Но для этого ум должен был быть возвышен до созерцания Идеи — жизни небесной, а именно — или отличительной сущности и характера Святого Духа. Здесь Жизнь есть Любовь — коммуникативная, изливающаяся любовь. Ergo, земная или Жизнь Природы, всегда тень и противоположность Божественного, есть присваивающее, поглощающее влечение. Но великая ошибка в том, что душа не может продолжать существовать без жизни; ибо, если так, с какой уместностью доля души отверженных может быть названа Смертью? Что, если естественная жизнь имеет два возможных завершения — истинное Бытие и падение обратно в темную Волю?

A COMPREHENSIVE FORMULA

Художник-священник, преподобный мистер Джадкин, собирается показать в следующее воскресенье в своей церкви римского священника, обращенного в протестантскую веру, и спросил меня (сегодня, у мистера Грея, пятница, 27 июля 1827 г.), знаю ли я какую-либо форму отречения, кроме формы архиепископа Тенисона. Я ничего не знал о Тенисоне или какой-либо другой, но выразил свое мнение, что не следует требовать иного отречения, кроме заявления о том, что он не признает никакой внешней власти, стоящей выше или наравне с каноническими Писаниями, и никакого толкователя, который заменял бы или стоял на месте Святого Духа, просвещающего ум каждого истинного верующего в соответствии с его индивидуальными потребностями. Я могу представить себе человека, придерживающегося всех статей, которые отличают римскую концепцию от протестантской, за этим одним исключением; и все же, если бы он сделал это исключение и исповедовал веру в них, потому что он думал, что они содержатся в или могут быть справедливо выведены из здравого разума и Писаний, я считал бы его таким же истинным протестантом, как Лютер, Нокс или Кальвин, и гораздо лучшим, чем Лод и его собратья, как бы низко я ни думал о нем как о философе и богослове. Придание такого большого значения пресуществлению я давно рассматриваю как великое бедствие или ошибку Реформации — если не вынужденную обстоятельствами, великую ошибку — или, если вынужденную, великое бедствие.

THE NIGHT IS AT HAND August 1, 1828

Сладкий лепет курантов — советники, выступающие в суде Любви — затем часы, торжественный приговор могущественного Судьи — долгая пауза между каждым многозначительным, не подлежащим апелляции словом, слишком глубоко взвешенным, чтобы быть отмененным в Высоком Суде Справедливости Времени и Судьбы. Более богато торжественного звука, чем этот одиннадцатичасовой звон в Антверпене, я никогда не слышал — достаточно глухой, чтобы быть непрозрачным, как центральное золото, но достаточно ясный, чтобы быть горным воздухом.

УКАЗАТЕЛЬ СОБСТВЕННЫХ ИМЕН

Абергавенни, 132; Ахиллес, 25; Адам, 51; р. Адар, 261; Африка, 70, 71; Александр Македонский, 256; Альфьери, 230; Аллен, Роберт, 139, 140 n; Олстон, Вашингтон, 167, 175; Анакреонт, 183, 263; Антонио, св., 78; Антверпен, 307; Афродита, 192; Аполлон, 110; Ариосто, 151, 230; Аристотель, 183, 222, 268, 298; Арн, 270; Арриан, 183; Августин, св., 179; Бэкон, Ф. (лорд Верулам), 21, 79, 151, 177, 183, 298; Болл, сэр Александр, 206; Болл, леди, 92; Барроу, Дж., 26, 47; Бассентуэйт, 18; Баркли, У. («Аргенида»), 207; Бомонт, Фрэнсис, 207; Бомонт, сэр Джордж, 67, 79, 145; Бомонт, леди, 67; Беддос, Томас, д.м.н., 239 n; Бентам, 127; Беркли, епископ, 183; Бернар, св., 273; Бернулли, 152; Беверли, 94; Блэкмор, 24, 270; Блаунт, сэр Эдвард, 63; Блуменбах, 67; Боккаччо, 46; Бонне, 152; Борроудейл, 34, 35, 52; Босх, 182; Бойер, Дж., 14; Бранделхоу, 46; Бристоль, 293 n; Брунк, 182; Брум, лорд, 250; Браун, д-р Дж., 14; Браун, Уильям, 158 и n; Бруно, Джордано, 16, 17 n, 72, 73, 151; Бюффон, 209; Бонапарт, 75; Бердетт, сэр Ф., 174, 255; Бертон, Роберт, 25; Кэрнс, М. Дж., 9

Кальвин, 307; Кембридж, 214; Кэмпбелл, Т., 156; залив Кампече, 208; Караччоло, 87; замок Карнарвон, 71; Касл-Крэг, 34; Кастлеригг, 43; Катулл, 165; Цецилия, св., 200; Церера, 110; Сервантес, 152; Чантри, 286; Карл Великий, 170; Шартрез, 119; Чосер, 296; Херситес, Теодор, 21; Китай, 29, 132, 151; школа Христа, 46, 295; Цицерон, 23 n; Цирцея, 192; Кларксон, Томас, 24; Кларксон, миссис, 167; Клавдиан, 165; Клотарий, 211; Коббетт, У., 76, 255; Кокрейн (граф Дандональд), 237; Колеортон, 171 n; Кольридж, Беркли, 120; Кольридж, Дервент, 18, 29, 120; Кольридж, Хартли, 3, 13, 15, 24, 40, 41, 65, 66, 96, 135, 296; Кольридж, полковник Джеймс, 158 n; Кольридж, С. Т., 9, 23 n, 64 n, 75 n, 103, 140 n, 157 и n, 158 n, 169, 177 n, 195 n, 196 n, 203 n, 211 n, 225 n, 236 n, 242 n, 246 n, 248 n, 263 n, 273 n, 293 n, 295 и n; Кольридж, Сара (миссис С. Т.), 9, 218, 295; Кольридж, Сара (миссис Г. Н. Кольридж), 120, 208 n; Коллинз, 5; Комб, С., 129; Комб-Сатчфилд, 158 n; Кондильяк, 79; Константин, Будео-Тусан, 182; Кордова, 287; Коттл, Джозеф, 60, 86, 235; «Курьер», офис, 193, 203 n; Каупер, Уильям, 121, 128; Катхилл, мистер, 182, 183; Дампир, «Путешествия», 208; Данте, 25, 151, 229, 230, 293; Дафнис, Д'Орвилль, 183; Дарвин, д-р, 5, 92, 151, 280; Давид, царь, 235; Дэви, сэр Г., 218; Деннисон, мистер, 144, 146; Де Квинси, 177 n, 183; Диоген, 97; Домициан, 159; Дрейтон, 154; Дрезден, 85; Драйден, 159; герцог Ричард, 158 n; Дандас (лорд Мелвилл), 151; Дарем, 35, 36; Дайер, Джордж, 9 n, 67; Эджуорт, мисс, 117; Елизавета, королева, 231