«Анархия и анархисты: История красного террора и социальной революции»

Затем г-н Саломон обратил внимание присяжных на обвинение, предъявленное подсудимым, и сказал:

«Как я сказал вам минуту назад, их не обвиняют в анархизме; их не обвиняют в социализме; их не обвиняют в том, что анархия и социализм опасны или полезны для общества; но, согласно закону, по которому мы сейчас действуем, против них должно быть выдвинуто конкретное обвинение, и только оно должно быть доказано, и долг присяжных — взвесить доказательства, относящиеся к этому обвинению; и ни на какой другой пункт они не могут обращать внимание. Теперь, господа, обвинение здесь показано этим обвинительным актом. Это и есть обвинение. Это то, что включает в себя дело, и на этом подсудимые и обвинение должны либо устоять, либо пасть. Этот обвинительный акт — за убийство Матиаса Дж. Дегана. Утверждается, что каждый из этих подсудимых совершил преступление, каждый подсудимый индивидуально; и это утверждается рядом различных способов. Теперь я хочу обратить ваше внимание на закон, регулирующий этот обвинительный акт, и прочитать его вам; и я представляю закон вам сейчас, господа, чтобы вы могли понять, как мы рассматриваем это дело и как доказательства зависят от того, каков закон».

Затем г-н Саломон зачитал закон об убийстве и статут о соучастниках и пояснил:

«Закон гласит: независимо от того, советовали ли эти подсудимые в целом использовать динамит для целей, которые они стремились осуществить, если никто из них не советовал бросать ту бомбу на Хеймаркете, они не могут нести ответственность за действия других в другое время и в других местах. Что свидетельствуют представленные здесь доказательства? Кому-то из вас, господа, может прийти в голову спросить: «Что же, могут ли эти подсудимые проповедовать использование динамита? Могут ли им позволить продолжать призывать людей свергнуть нынешнее правительство и нынешнее состояние общества, не неся за это ответственности и не подвергаясь наказанию? Разве нет закона, которому эти люди могут быть подвергнуты и наказаны, если они делают это?» Есть, господа, но это не является и никогда не было убийством, и если они подсудны, как свидетельствуют доказательства, представленные обвинением, то это по другому и иному закону, и никакая попытка со стороны обвинения перепрыгнуть через широкую пропасть, отделяющую эти два преступления, не может быть успешной, если она не совершается из чистой ненависти, злобы, недоброжелательности или из-за предрассудков. Закон защищает каждого гражданина. Он наказывает каждого виновного человека в соответствии с мерой его преступления; не больше и не меньше. Если человек виновен в заговоре или если он виновен в государственной измене, он подлежит наказанию за это преступление, а не за более тяжкое. Это то, что сказали жители штата Иллинойс, и это их закон. Это то, что они хотят видеть исполненным, и именно за это я стою здесь как защитник этих подсудимых. Я требую для них и для всего народа этого штата, чтобы закон применялся так, как он найден и как они распорядились его исполнять. Теперь, что это за статут о заговоре, в котором эти подсудимые могут быть виновны, если они вообще в чем-то виновны?»

МОЗЕС САЛОМОН. С фотографии.

Затем он зачитал закон, касающийся заговора, и продолжил:

«Доказательства по этому делу, за исключением показаний Гилмера, показывали и показывают только то, что у штата есть дело в рамках тех разделов, которые я только что зачитал вам, и никакое другое, если у них вообще есть дело против них. Теперь, господа, я зачитал вам раздел статута, касающийся соучастников. Как я уже говорил вам ранее, только исполнитель и пособник в совершении преступления, согласно решению почти каждого верховного суда в Соединенных Штатах и Англии, могут быть привлечены к ответственности».

Г-н Саломон затронул один или два второстепенных момента и заключил следующим образом:

«Этот взгляд на закон, что должно быть доказано, что они являются соучастниками преступления, — это единственный пункт, на котором обвинение может поддержать свое дело, и единственный, на котором это дело должно основываться, согласно нашему взгляду. Теперь, эти подсудимые не преступники; они не грабители; они не взломщики; они не обычные воры; они не опускаются до мелких преступных актов. Напротив, эти доказательства убедительно показывают, что они люди с широкими чувствами гуманности, что их единственным желанием было, и их жизни были посвящены, улучшению положения их ближних. Они не стремились лишить жизни какого-либо человека, какого-либо индивидуума, злонамеренно убить или уничтожить кого-либо, равно как и не стремились лишить какого-либо человека его собственности ради собственной выгоды. Они не стремились получить собственность Маккормика для себя; они не стремились получить собственность Маршалла Филда для себя и лишить Маршалла Филда ее преступным путем, но они стремились и трудились, чтобы установить иную социальную систему. Это правда, что они приняли средства, или хотели принять средства, которые не были одобрены всем человечеством. Это правда, что их методы были опасными, возможно; но тогда их следовало остановить в самом начале. Мы рассчитываем доказать вам, господа, что эти люди поддерживали того, у кого меньше всего друзей; что они стремились улучшить положение рабочего человека. У рабочих людей и так мало друзей. У них нет средств, без объединения и помощи своих ближних, улучшить свое положение, и именно для того, чтобы способствовать этой цели и поднять их над постоянным трудом, постоянной работой, постоянным беспокойством и постоянным волнением, и чтобы их ближние действовали и были как человеческие существа, а не как животные, эти подсудимые посвятили свои жизни и энергию. Если это было в продолжение этого, возможно, вызванное частыми неудачами и постоянной силой, применяемой против них, что они пришли к выводу, что необходимо использовать силу против силы, мы не знаем, и мы не рассчитываем доказать или отрицать, что эти подсудимые выступали за использование силы, равно как мы не намерены сейчас извиняться за что-либо, что они сказали, или оправдывать их действия. Это не место и не время для адвоката по этому делу, или для господ присяжных, оправдывать действия этих подсудимых или поощрять их. С этим мы здесь не имеем ничего общего. Наша цель — просто показать, что эти подсудимые не виновны в убийстве, в котором они обвиняются в этом обвинительном акте. Но вопрос навязан нам, чтобы сказать, было ли это правильно или неправильно, и имели ли они право выступать за улучшение положения своих ближних. Как сказал г-н Гриннелл, он хотел повесить социализм и анархию; но двенадцать человек, ни двенадцать сотен, ни двенадцать тысяч не могут искоренить анархию или вырвать с корнем социализм, не более, чем они могут сделать это с демократией или республиканизмом, которые лежат в сердце и в голове. Согласно нашим формам правления, каждый человек имеет право верить и право выражать свои мысли, будь они враждебны нынешним институтам или благоприятны им; но если этот человек, независимо от того, что он проповедует или кто он, будь то демократ, республиканец, социалист или анархист, убивает и уничтожает человеческую жизнь преднамеренно и преступно, этот человек, будь он высоко или низко, подлежит уголовному правосудию и должен быть наказан за свое преступление, и ни за какое другое».

«Теперь, какова была цель этих подсудимых, как их обвиняют, в том, чтобы быть такими кровожадными? Их целью было изменить общество, привести в действие и исполнение свои социалистические и анархические идеи. Были ли они правы или неправы, или мы не имеем к этому никакого отношения? Как я сказал вам, они имели право выражать свои идеи. Они имели право. Они имели право приобретать сторонников, делать анархистов и социалистов, но будет ли когда-либо установлен социализм или анархия, никогда не зависело от этих подсудимых, никогда не покоилось в банке с динамитом или в динамитной бомбе. Это зависит от огромной массы людей, от народа Чикаго, Иллинойса, Соединенных Штатов, мира. Если они, народ, хотят анархии, хотят социализма, если они хотят демократии или республиканизма, они могут и они установят это. Но народ также проявит некоторую терпимость к взглядам. Теперь, эти подсудимые утверждают, что социализм — это прогрессивная социальная наука, и это будет частью доказательств, которые вы должны будете определить. Должен ли мир оставаться таким, каким мы нашли его, когда родились, или мы имеем право показать нашим ближним лучший путь, более благородную жизнь, лучшее состояние? Это то, что утверждают эти подсудимые, если их вынуждают выйти за рамки вопроса по этому делу... В продолжение этого плана, что сделали эти подсудимые? Убили ли они много людей? Каков был их план, когда они советовали использовать динамит? Они намеревались использовать динамит в продолжение общей революции; никогда, никогда против какого-либо индивидуума. Мы покажем вам, что это была их цель, как доказательства, я думаю, частично уже показывают, что когда была начата общая революция или всеобщая забастовка, когда на них нападали, что тогда, фактически, при выполнении целей этой забастовки или этой революции, что тогда они должны использовать динамит, и не раньше. Если незаконно вступать в заговор для осуществления этого, эти люди должны нести ответственность за это. Мы покажем вам, что эти люди, осуществляя свой план по улучшению положения рабочих, начали движение за восьмичасовой рабочий день. Они начали движение за раннее закрытие. Они начали каждое движение, которое стремилось облегчить положение рабочего человека и дать ему больше времени для своей семьи, для взаимной выгоды. Это то, что эти подсудимые выдвигают в качестве защиты. Это то, что, как они утверждают, было их правом делать, и это то, что, как они утверждают, они сделали, и они не сделали ничего больше».

«Теперь, господа, мы не говорим, что желаем вдаваться в эти доказательства, потому что считаем, что они не имеют никакого отношения к этому делу, если наша теория верна; но если нас вынуждают показать, почему они делали эти вещи, это просто для того, чтобы убедить вас, что их цели не были направлены на грабеж, не на воровство, не на получение собственности для себя, и не на злонамеренное или умышленное уничтожение доброго имени или имущественных интересов какого-либо человека».

«Мы рассчитываем показать вам, далее, что эти подсудимые никогда не вступали в заговор, ни один из них, чтобы лишить жизни какого-либо отдельного человека в любое время или в любом месте; что они никогда не вступали в заговор или не замышляли лишить, в это время или в любое другое время, жизни Матиаса Дегана или любого количества полицейских, за исключением самообороны при осуществлении их первоначальной цели. Мы рассчитываем, далее, показать вам, что в ночь на 4 мая эти подсудимые собрались мирно, что цель собрания была мирной, что его цели были мирными, что они произнесли ту же речь, что и раньше, что толпа слушала, и что ни одного действия не произошло там, до прихода полицейских, за которое кто-либо из присутствующих мог бы быть привлечен к ответственности по закону. Они собрались там, господа, согласно положению нашей Конституции, чтобы осуществить право на свободу слова, обсудить положение рабочих, обсудить вопрос о восьмичасовом рабочем дне. Они собрались там, чтобы попутно обсудить то, что они считали бесчинствами у Маккормика. Никто не ожидал, что будет брошена бомба; никто не ожидал, что кто-либо пострадает на этом собрании; но пока некоторые из этих подсудимых были там и пока это собрание мирно продолжалось, полиция, с дьявольским умыслом, как мы рассчитываем доказать, обрушилась на эту группу со своими револьверами в руках и карманах, готовыми к немедленному использованию, намереваясь уничтожить жизнь каждого человека, который стоял на этой рыночной площади. Это кажется ужасным, господа, но это та информация, которую мы имеем и которую мы рассчитываем показать вам. Мы рассчитываем показать вам далее, господа, что толпа не стреляла, что ни один человек не сделал ни одного выстрела в полицейских офицеров. Мы рассчитываем показать вам, что у г-на Филдена не было в ту ночь, и никогда не было в его жизни, револьвера; что он не стрелял, и что эта часть показаний здесь неверна. Мы рассчитываем показать вам далее, господа, что свидетель Гилмер, который показал, что видел, как Спайс зажег спичку, которая вызвала разрушение от бомбы, является профессиональным и закоренелым лжецом; что ни один человек в городе Чикаго, который знает его, не поверит ему под присягой, и, действительно, я мог бы почти сказать, что вряд ли даже понадобился бы свидетель, чтобы показать ложность его показаний, потому что мне кажется, что они должны развалиться под собственным весом. Мы рассчитываем показать вам, господа, что Томпсон сильно ошибался; что в ту ночь Шваб никогда не видел и не разговаривал с г-ном Спайсом; что он был на Хеймаркете рано вечером, но что он ушел до того, как началось собрание, и до того, как он вообще видел г-на Спайса в тот вечер. Мы рассчитываем показать, что г-н Парсонс, далеко не думая о чем-то плохом, и Фишер, тихо сидели в зале Зепфа, выпивая, возможно, стакан пива в то время, когда взорвалась бомба, и что это было таким же большим сюрпризом для них, как и для любого из вас. Мы рассчитываем показать вам, что Энгель был дома в то время, когда взорвалась бомба, и что он ничего об этом не знал. С местонахождением Лингга вы уже знакомы. Может показаться странным, почему он изготавливал бомбы. Ответ на это таков: он имел право иметь свой дом, полный динамита. Он имел право иметь оружие всех описаний в своих помещениях, и пока он не использовал его или не советовал его использование, и оно не было использовано в соответствии с его советом, он не несет ответственности не больше, чем человек, который совершает многочисленные кражи со взломом, человек, который совершает многочисленные кражи, который ходит по улицам, подлежит аресту и наказанию только тогда, когда он совершает действие, которое делает его подсудным по закону».

«Я не рассчитывал обращаться к вам по поводу г-на Нибе, и мне нет необходимости делать много комментариев по этому поводу, но мы покажем вам, что г-н Нибе не знал об этом собрании, что он не присутствовал, что он никоим образом не был связан с ним, и нет никаких доказательств, показывающих, что он был. Мы также докажем вам, господа, что г-н Филден не пошел по переулку, как показали некоторые свидетели обвинения, а что он пошел по улице Десплейнс к Рэндольф, и вверх по Рэндольф, как, действительно, если моя память мне не изменяет, заявления, сделанные г-ном Филденом сразу после происшествия, уже достаточно показывают».

«Теперь, господа, в заключение, как я заявил вам минуту назад, мы не намерены защищаться от социализма, мы не намерены защищаться от анархизма; мы рассчитываем нести ответственность только за то, что мы сделали, и нести ее в порядке, указанном законом. Согласно обвинению, по которому эти подсудимые содержатся под стражей по этому обвинительному акту, мы докажем вам, и я надеюсь, к вашему полному удовлетворению, что дело против них не было доказано. Будут ли они социалистами или анархистами, мы надеемся, не повлияет ни на кого из вас, господа. Что бы они ни проповедовали, или что бы они ни говорили, или какова бы ни была их цель, если это не было связано с метанием бомбы, ваша присяга требует оправдать их. Мы рассчитываем представить все эти доказательства, и мы рассчитываем на такой результат».

В понедельник, 2 августа, защита начала представлять свои доказательства. Первым свидетелем был Картер Х. Харрисон, тогдашний мэр Чикаго. Его показания были следующими:

«Я мэр города Чикаго уже более семи лет. 4 мая я присутствовал во время части так называемого собрания на Хеймаркете. Накануне на фабрике Маккормика произошел бунт, который, как мне представили, вырос из речи, произнесенной г-ном Спайсом. Утром 4-го числа я получил информацию о выпуске циркуляра особого характера, призывающего к собранию на Хеймаркете в ту ночь. Я распорядился начальнику полиции, что если на этом собрании будет сказано что-либо, что может вызвать повторение таких событий, как на фабрике Маккормика, собрание должно быть разогнано. Я считал, что для меня лучше быть там и разогнать собрание самому, вместо того чтобы оставлять это какому-либо полицейскому. Я пошел на собрание с целью разогнать его, если сочту это необходимым для безопасности города. Я прибыл туда примерно за пять минут до восьми. Вокруг Хеймаркета было большое скопление людей, но прошло так много времени до начала выступлений, что, вероятно, две трети собравшихся там людей ушли, как мне показалось. Было около половины девятого, когда начались выступления, и собрание сгруппировалось вокруг здания Крейна или переулка рядом с ним».

«Г-н Спайс, возможно, говорил одну или две минуты, прежде чем я подошел достаточно близко, чтобы отчетливо слышать, что он говорил. Я полагаю, что покинул собрание между 10 и 10:05 часами той ночью. Я оставался, чтобы послушать речь г-на Спайса, и я слышал всю речь г-на Парсонса до момента моего ухода, за исключением пяти или десяти минут, в течение которых я ходил на участок. Когда я решил, что г-н Парсонс близится к завершению своей речи, я пошел на участок, поговорил с капитаном Бонфилдом и решил идти домой, но вместо того, чтобы идти немедленно, я вернулся, чтобы послушать еще немного; оставался там еще около пяти минут, а затем ушел. Примерно через двадцать минут после того, как я покинул собрание, я услышал звук взрыва бомбы у себя дома. Находясь на собрании, я заметил, что за мной наблюдали, когда я зажег спичку, чтобы прикурить сигару, и яркое пламя осветило мое лицо. Я подумал, что г-н Спайс заметил меня, так как тон его речи внезапно изменился, но это лишь предположение. До этого изменения в тоне речи г-на Спайса я опасался, что его замечания вынудят меня разогнать собрание. Я был там с этой целью; то есть, это было мое собственное решение сделать это вопреки воле полиции. После того случая общий тон речи Спайса был таким, что я заметил капитану Бонфилду, что она была скучной».

«Произошло ли что-либо в обращении Спайса или Парсонса, после инцидента с зажиганием вашей сигары, о котором вы упомянули, что привело вас к выводу предпринять какие-либо действия в отношении разгона собрания?»

Обвинение возразило против ответа, и возражение было удовлетворено.

«Я, фактически, не предпринял никаких действий на собрании по его разгону. Были случайные ответы из аудитории, такие как «Стреляйте в него», «Повесьте его» или тому подобное, но я не думаю, судя по направлениям, откуда они исходили, здесь и там и вокруг, что было более двух или трех сотен реальных сочувствующих ораторам. Несколько раз крики «Повесьте его» доносились от мальчика на окраине, и толпа смеялась. Я чувствовал, что большинство толпы были праздными зрителями, и ответы были почти в такой же степени тем, что можно назвать «подшучиванием», как и абсолютными аплодисментами. Некоторые из ответов были явно горькими; они исходили непосредственно вокруг трибуны. Аудитория насчитывала от восьмисот до тысячи человек. Люди, присутствовавшие, насколько я мог видеть в течение получаса до начала выступлений, были, по-видимому, рабочими или механиками, и большинство из них не были англоговорящими людьми — в основном немцы. Ни со стороны одного, ни со стороны другого оратора не было сделано предложения, направленного на призыв к немедленному применению силы или насилия по отношению к какому-либо лицу в ту ночь; если бы было, я бы разогнал их немедленно. После того как я вернулся с участка, Парсонс все еще говорил, но, очевидно, приближался к концу. Становилось облачно и выглядело как угрожающий дождь, и я подумал, что все почти закончилось. Там не было и четверти той толпы, которая была там в течение вечера, слушая ораторов в то время. В толпе я слышал, как очень многие немцы использовали выражения о своем недовольстве тем, что их привели туда и устроили эти выступления. Когда я ходил на участок во время речи Парсонса, я заявил капитану Бонфилду, что думаю, что выступления почти закончены; что ничего еще не произошло или не выглядело вероятным, чтобы потребовать вмешательства, и что ему лучше отдать приказы своим резервам на других участках идти домой. Бонфилд ответил, что он пришел к такому же выводу из докладов, принесенных ему, но он подумал, что было бы лучше удержать людей на участке до тех пор, пока собрание не закончится, а затем сослался на слух, который он слышал в ту ночь, который, как он думал, сделает необходимым для него держать своих людей там, с чем я согласился. Во время моего присутствия на собрании я не видел никакого оружия вообще ни на ком».

На перекрестном допросе г-н Харрисон заявил:

«Слух, о котором я упоминал, был пересказан мне капитаном Бонфилдом сразу после моего прибытия на участок. Бонфилд сказал мне, что только что получил информацию, что собрание на Хеймаркете, или его часть, пойдет к товарным складам Милуоки и Сент-Пол, тогда заполненным «штрейкбрехерами», и взорвет их. Также был намек, что это собрание может быть проведено просто для того, чтобы привлечь внимание полиции к Хеймаркету, в то время как реальная атака, если таковая будет, должна быть совершена в ту ночь на Маккормика. Это были те непредвиденные обстоятельства, в отношении которых я слушал эти речи. Слушая речи, я пришел к выводу, что это не организация для уничтожения собственности в ту ночь, и пошел домой. Мой приказ Бонфилду был, что резервы, удерживаемые на других участках, могут быть отправлены домой, потому что я узнал, что все спокойно в районе, где расположена фабрика Маккормика. Бонфилд ответил, что он уже приказал резервам на других участках идти в их обычном порядке».

«Бонфилд был там, направленный начальником полиции, в управлении этим собранием, вместе с капитаном Уордом. Я не помню, чтобы слышал, как Парсонс кричал «К оружию! К оружию! К оружию!». Когда я говорю о слухе в отношении возможной атаки на Маккормика, факт в том, что это был не слух, который исходил от других, а скорее страх или опасение с моей собственной стороны, и это было предложено сначала мной самим, что это может быть целью этого собрания. Было прямое заявление г-на Бонфилда мне, что он слышал слух о товарных складах».

Бартон Саймонсон, торговый агент компании E. Rothschild & Bros., занимающейся оптовой торговлей одеждой, решил, после ужина в доме своей матери, № 50 по Западной Огайо-стрит, посетить собрание на Хеймаркете, и он пошел туда и оставался на протяжении всего разбирательства, до взрыва бомбы. Он показал:

«Ораторы были к северо-востоку от меня, перед зданием Crane Bros., в нескольких футах к северу от переулка. Я помню переулок особенно. Насколько я помню речь Спайса, он сказал: «Пожалуйста, к порядку. Это собрание не созвано для того, чтобы спровоцировать какой-либо бунт». Затем он сказал, что Маккормик обвинил его в убийстве людей на собрании накануне вечером; что г-н Маккормик был лжецом. Маккормик сам был ответственен. Кто-то возражал против его выступления на собрании возле Маккормика, потому что он был социалистом. Люди, к которым он обращался, были хорошими христианами, посещающими церковь. Пока он говорил, люди Маккормика вышли. Некоторые из мужчин и мальчиков двинулись на них и немного безобидно поразвлекались, бросая камни в окна и т. д. Затем он сказал, что некоторые рабочие были застрелены и убиты полицией. Это все, что сохранила моя память».

«Парсонс проиллюстрировал, что капиталисты получают большую часть прибыли от всего сделанного. Я помню, в своей речи он сказал: «К оружию! К оружию! К оружию!», но в какой связи, я не могу вспомнить. Кто-то в толпе сказал: «Стреляйте» или «Повесьте Гулда», и он говорит: «Нет, очень многие вскочат и займут его место. То, к чему стремится социализм, — это не смерть индивидуумов, а системы».

«Филден говорил очень громко, и так как я никогда раньше в жизни не посещал социалистическое собрание, я подумал, что они немного дикие. Филден говорил о конгрессмене из Огайо, который был избран рабочими и признался, что никакое законодательство не может быть принято в пользу рабочих; следовательно, он сказал, что нет смысла пытаться сделать что-либо путем законодательства. После того как он поговорил некоторое время, темное облако с холодным ветром пришло с севера. Многие люди ушли раньше, но когда пришло облако, очень многие люди ушли. Кто-то сказал: «Давайте разойдемся» — в какое-то место, я не могу вспомнить название места. Филден сказал, что он почти закончил, нет нужды расходиться. Он сказал два или три раза: «Теперь, в заключение» или что-то в этом роде, и я стал нетерпелив. Затем я услышал шум и много гама в аудитории, и кто-то сказал: «Полиция». Я посмотрел на юг и увидел линию полиции, когда она была примерно у трамвайных путей на Рэндольф-стрит. Полиция двигалась, пока передняя часть колонны не дошла до фургона ораторов. Я слышал, как кто-то возле фургона сказал что-то о разгоне. Я видел некоторых людей на фургоне. Я не мог сказать, кто они были. Примерно в то время, когда кто-то отдавал этот приказ разойтись, я отчетливо услышал два слова, доносящиеся из окрестностей фургона или из фургона. Я не знаю, кто их произнес. Слова были «мирное собрание». Это было за несколько секунд до взрыва бомбы. Когда полиция маршировала через толпу, последняя уходила на тротуары по обе стороны, некоторые шли на север, некоторые немногие шли по Рэндольф-стрит на восток, а некоторые на запад. Я не слышал никакого такого восклицания, как «Вот идут ищейки полиции; вы делайте свой долг, а я буду делать свой», из местности фургона или от г-на Филдена. Я не слышал ничего подобного в ту ночь. В то время, когда взорвалась бомба, я все еще был на своей позиции на лестнице. Репортер разговаривал со мной, пока я был на этой лестнице. Я помню, он спустился, и прямо перед тем, как пришла полиция, он снова пробежал мимо меня. Не было сделано ни одного пистолетного выстрела ни одним человеком на фургоне до того, как взорвалась бомба. Никаких пистолетных выстрелов нигде до взрыва бомбы. Сразу после того, как был отдан приказ разойтись, я увидел зажженный фитиль или что-то — я не знал, что это было в то время, — подняться из точки почти в двадцати футах к югу от южной линии переулка Крейна, примерно из центра тротуара на восточной стороне улицы, из-за каких-то ящиков. Я уверен, что ее не бросили из переулка. Я впервые заметил ее примерно в шести или семи футах в воздухе, немного выше головы человека. Она полетела по северо-западному курсу и поднялась примерно на пятнадцать футов от земли, и упала примерно в середине улицы. Взрыв последовал почти немедленно, возможно, в течение двух или трех секунд. Нечто вроде облака дыма последовало за взрывом. После того как бомба взорвалась, началась пистолетная стрельба. С моей позиции я мог отчетливо видеть вспышки пистолетов. Моя голова была примерно в пятнадцати футах от земли. Могло быть от пятидесяти до ста пятидесяти пистолетных выстрелов. Они исходили примерно из центра того места, где была полиция. Я не наблюдал ни вспышек пистолетных выстрелов, ни слышал звука каких-либо выстрелов из толпы по полиции до стрельбы полицией. Я оставался на своей позиции от пяти до двадцати секунд. Стрельба шла во всех направлениях, как вверх, так и вниз. Я мог видеть по вспышкам пистолетов, что полиция стреляла вверх. Полиция не только стреляла в толпу, но я заметил, что несколько из них стреляли, как только они случайно вскидывали руки. Я пришел к выводу, что моя позиция была, возможно, более опасной, чем внизу в толпе, и тогда я побежал вниз к подножию лестницы, побежал на запад по тротуару на Рэндольф-стрит на короткое расстояние, а затем по дороге. Толпа бежала в том же направлении. Мне пришлось перепрыгнуть через человека, лежащего на земле, и я увидел, как другой человек упал передо мной примерно в ста пятидесяти — двухстах футах к западу от Десплейнс-стрит. Я схватил его за руку и хотел помочь ему, но стрельба была такой оживленной позади меня, что я просто отпустил и побежал. Я был в тылу толпы, бегущей на запад, полиция все еще позади нас. Не было никаких выстрелов из направления, в которое я бежал».

«Я не являюсь и никогда не был членом какой-либо социалистической партии или ассоциации. Проходя через толпу перед собранием, я заметил по их внешнему виду, что собрание состояло в основном из обычных рабочих, механиков и т. д. Аудитория слушала, и время от времени раздавались крики «Стреляйте в него!», «Повесьте его!» из аудитории. Я не нашел никакой разницы в поведении толпы во время речи Филдена от того, что было во время Парсонса или Спайса. В ходе разговора, который у меня был с капитаном Бонфилдом на участке перед собранием в ту ночь, я спросил его о беспорядках в юго-западной части города. Он говорит: «Беда там в том, что эти» — использовал ли он слово социалисты или забастовщики, я не знаю — «смешивают своих женщин и детей с ними и вокруг них и перед ними, и мы не можем добраться до них. Я хотел бы собрать три тысячи из них в толпе, без их женщин и детей» — и, насколько я помню, он добавил: «и я быстро с ними разделаюсь». Я заметил несколько женщин и детей внизу ступеней, где я был. Я не думаю, что были какие-либо в основной массе толпы вокруг фургона. В то время, когда полиция подошла туда, я не заметил никаких женщин или детей».

На перекрестном допросе г-н Саймонсон сказал:

«Я несколько раз посещал полицейские участки в городе. Я посещал собрание Армии спасения на Ист-Чикаго-авеню, и я подумал, что хулиганы там прервали собрание. Я ходил к капитану Шааку два или три раза по этому поводу. Я был однажды на участке на Десплейнс-стрит и подал жалобу на полицейского за оскорбление старика, и однажды вечером я привел туда парня, который просил меня о чем-то, чтобы получить ночлег на Вест-Сайде, и я попросил полицию позаботиться о нем. И в другой раз, когда я услышал о том, как обращаются с людьми, получившими ночлег на участке, я пошел на участок, чтобы убедиться самому, что является фактом по этому вопросу, и капитан Уорд рассказал мне другую историю».

«Я пошел на собрание на Хеймаркете из любопытства, чтобы узнать, какие собрания они проводят, полагая, что газеты обычно искажают такие вещи. У меня было впечатление, что газеты искажали собрания рабочих, не из чего-то определенного, что у меня было, а из того, что я видел отчеты в газетах о событиях, которые я видел, и, как правило, они были однобокими. Я пошел на собрание, чтобы убедиться самому — доказать или опровергнуть свое впечатление. Это была одна из моих причин пойти туда. В том разговоре с г-ном Бонфилдом, о котором я давал показания, никто другой не присутствовал. Это было в главном офисе участка на Десплейнс-стрит. Капитан Уорд, я полагаю, ходил вокруг в то время. В полицейском участке было много шума, и мы говорили тихо. Я полагаю, никто другой не мог это слышать. Я полагаю, это было прошлой осенью, когда я посещал полицейский участок Норт-Сайда снова по поводу Армии спасения. Я посетил около полудюжины их собраний. Я видел капитана Шаака на участке. Я не просил его арестовать каких-либо людей, которые нарушили собрание, или арестовать людей из Армии спасения. Я сказал ему, что, идя на собрание, я слышал, как кто-то произнес очень порочную клятву и проклинал людей из Армии спасения. Полиция стояла в пределах слышимости, и толпа присоединилась к смеху. Я сказал ему, что мне кажется, что полиция не должна позволять ничего подобного. Окна Армии спасения были забиты досками. Я сказал капитану Шааку, что кажется неправильным, что перед полицейским участком они должны делать что-то подобное. Он сказал, что прикажет убрать доски, и если они хотят защиты, они могут ее получить. Я ходил в другой раз к капитану Шааку, когда некоторые люди из Армии спасения были заключены в Брайдвелл. Мэр Харрисон дал мне записку г-ну Фелтону, говоря ему отпустить их, и я пошел к капитану Шааку, чтобы сказать ему об этом».

«Мое воспоминание таково, что Филден сказал: «Закон — ваш враг. Убейте его, заколите его, задушите его, или он задушит вас». Когда пришла полиция, я посмотрел на них и на толпу. Я наблюдал за обоими в некоторой степени. Я не знаю, сколько было линий полиции. Когда я увидел их на путях на Рэндольф-стрит, я увидел прямую линию полиции, заполняющую всю улицу. Была более чем одна колонна, но я не знаю, сколько. Я в то время обдумывал вопрос о своей собственной безопасности. Я смотрел в направлении фургона в то время, когда была брошена бомба. Я не видел, чтобы офицер приказывал собранию разойтись, но слышал, как кто-то, в какой-то форме, сказал собранию разойтись. Единственные слова, которые я помню, что слышал, были: «Приказ — собранию — разойтись». Во время произнесения этого, или сразу после него, я слышал, как кто-то сказал что-то, из чего я уловил два слова: «Мирное собрание». Первая колонна полиции стояла примерно на линии с северной линией переулка. Я не знаю, где были другие колонны по отношению к тому месту, где взорвалась бомба. Я только видел, как полиция большой группой маршировала. Мне показалось в то время, как будто бомба ударилась о землю и взорвалась прямо позади передней линии полиции. Я видел полицейских позади первой линии полиции, но я не различал колонны. Я не знаю, взорвалась ли бомба прямо позади передней линии, или между второй и третьей, или третьей и четвертой линиями».

«Стрельба началась со стороны полиции, прямо в центре улицы. Я не видел ни одного выстрела, сделанного из толпы ни с одной стороны улицы. Я не знаю, что стало с людьми в фургоне. Я не думаю, что были какие-либо выстрелы в окрестностях фургона. Я не смотрел на фургон все время, а смотрел на сцену в целом. Если вы поднялись на место такое высокое, как я был, и было темно, вы могли видеть каждую вспышку; вспышки показывают себя немедленно, когда они выходят из револьвера, темной ночью. Сцена так запечатлелась во мне, что сейчас, оглядываясь назад, я вижу ее так, как видел тогда. Глядя на то место, где взорвалась бомба, я не мог не смотреть и в сторону фургона. Мое впечатление таково, что ящики на противоположной стороне улицы были от двух до четырех футов высотой. Я был на Хеймаркете, чтобы осмотреть место, несколько раз после 4 мая, чтобы получить представление о размерах этого дела. Я ходил туда по своей собственной воле; никто не просил меня идти туда. Это было по пути к дому матери. Я работаю в Rothschild Brothers, на комиссии».

Когда этот свидетель вернулся в магазин, фирма, в которой он работал, немедленно уволила его, сказав, что он один из худших анархистов в городе и они не имеют в нем нужды.

Джон Фергюсон, житель Чикаго в течение семнадцати лет, занимающийся плащами, проходил мимо Хеймаркета и, заметив там толпу, остановился послушать выступления. Его сопровождал знакомый. Они стояли на перекрестке Рэндольф-стрит и слушали около пятнадцати минут речь Парсонса. Сказал свидетель:

«Мы могли слышать все выступление отчетливо, оттуда, где мы стояли, так как ораторы были обращены к Рэндольф-стрит. Во время его речи, когда он упомянул имя Джея Гулда, кто-то сказал: «Бросьте его в озеро»; и человек, стоявший почти передо мной, вынул трубку изо рта и закричал: «Повесьте его». Парсонс ответил, что это не принесет пользы; дюжина других Джеев Гулдов вскочат на его место. «Социализм стремится не к жизни индивидуумов, а к системе». Я не слышал никаких других ответов из толпы, кроме тех, которые я упомянул. После того как Парсонс закончил, другой джентльмен встал и начал говорить о конгрессмене Форане. Через несколько минут я увидел, как поднялось довольно сильное грозовое облако. Кто-то прервал оратора замечанием: «Есть перспектива немедленной грозы, и те из вас, кто желает продолжить собрание, могут разойтись в» — какой-то зал, я не помню его названия; но оратор, возобновляя, сказал: «У меня есть только два или три слова, чтобы сказать, и тогда вы можете идти домой». Я ушел от собрания, через Рэндольф-стрит к юго-западному углу. Там я увидел, как полиция выбежала с участка группой. Они ворвались на улицу и очень быстро спустились к нам. Джентльмен, командующий полицией, размахивал рукой и сказал им поторопиться. После того как они прошли мимо нас, мы повернули, чтобы идти на юг к участку, и мы услышали слабый отчет, что-то вроде ломающихся досок, или как хлопок кирпичом по тротуару. Мы повернулись, и мы только что развернулись, глядя на толпу, когда увидели огонь, вылетающий примерно на шесть или восемь футов над головами толпы и падающий довольно близко к центру улицы. Было совсем темно почти на секунду, возможно, затем последовал оглушительный рев. Затем почти мгновенно мы увидели вспышки из направления середины улицы, к югу от Рэндольф на Десплейнс, и услышали отчеты. Та сторона улицы, где была толпа, была темной. В то время там не казалось никакого света. Затем мы поспешно ушли. Я не видел никаких вспышек ни с одной стороны улицы. Большинство толпы ушло при появлении приближающейся грозы. Толпа была очень организованной, таким организованным собранием, как я когда-либо видел где-либо на улице».

«Не могло пройти больше пяти минут с того времени, как Филден сказал: «Мы закончим через короткое время», что полиция промаршировала вниз по улице. Я не социалист, не анархист и не коммунист; я ничего не знаю о том, что означают эти термины».

Людвиг Целлер пошел на собрание около четверти одиннадцатого и занял позицию у фонарного столба возле переулка Крейна. Через несколько минут после этого пришла полиция, и когда они прошли мимо него, он услышал команду капитана, но не услышал ответа ни от кого на фургоне или возле фургона.

«Я повернулся и пошел на юг к Рэндольф-стрит, и при повороте я увидел свет, проходящий через воздух примерно в шести, или восьми, или десяти футах к югу от лампы. Он полетел в северо-западном направлении, прямо в середину улицы и в середину полиции; затем я услышал взрыв и стрельбу, и я попытался выбраться, потому что вокруг меня падало очень много людей, и несколько плакали. Я повернул за угол на Рэндольф-стрит на восток к Клинтону. Очень много людей бежало в том же направлении; люди падали передо мной и сбоку от меня. Я услышал стрельбу немедленно после взрыва бомбы. Выстрелы исходили позади меня, пока я бежал. Выстрелы исходили из центра улицы, с севера и северо-запада от меня».

«В воскресенье, 2 мая, я присутствовал на собрании Центрального союза труда в качестве делегата от Союза сигарных мастеров № 15. Делегаты Союза лесорубов на том собрании попросили меня, как члена комитета по агитации, отправить оратора на собрание Союза лесорубов, которое должно было состояться в понедельник, 3 мая, на Блэк-роуд. Им нужен был хороший оратор, который мог бы сохранить собрание тихим и организованным. Во второй половине дня того же дня у нас было другое собрание Центрального союза труда, на котором г-н Спайс присутствовал в качестве репортера «Арбайтер-Цайтунг», и я лично сказал ему пойти на собрание Союза лесорубов и выступить от имени Центрального союза труда. Центральный союз труда — это орган, состоящий из делегатов от около двадцати пяти или тридцати различных профсоюзов города. Союз лесорубов представлен в Центральном союзе труда делегатами. От пятнадцати до шестнадцати тысяч рабочих представлены этими союзами. Комитет по агитации, к которому я принадлежал, был для цели организации различных отраслей торговли, которые не имели восьмичасовой организации в то время. Я не заметил никакой ответной стрельбы из толпы по полиции, ни на Десплейнс-стрит, ни на Рэндольф-стрит».

На перекрестном допросе г-н Целлер заявил:

«С прошлого декабря я не принадлежу ни к какой группе. До этого я был членом группы «Фрайхайт», которая обычно встречалась на Шерман-стрит. Я посетил только три собрания этой группы. У нас не было номеров. Я не анархист. Я социалист».

«Я стоял примерно в пяти или шести футах к югу от того переулка. Я видел фитиль примерно в восьми или десяти футах к югу от меня. Я не знал, что это было. Я видел позади этого фитиля что-то темное, но я не мог различить, что это было. Я только смотрел, куда оно летит. Я не могу сказать, что это была за вещь; мне кажется, она была более круглой и размером примерно с бейсбольный мяч. Я не могу сказать, кто выстрелил первым после того, как бомба взорвалась. Я не могу сказать точно, стреляла ли полиция — я не видел. На фургоне я узнал только Филдена. Я был слишком далеко от фургона, и было темно. Газовый свет был зажжен. Я не видел, чтобы кто-то его гасил».

Карл Рихтер и Ф. Либель рассказали практически схожие истории о бунте. Пункт, который защита, казалось, хотела выявить в их показаниях, заключался в том, что основная тяжесть вины лежала скорее на полиции, чем на анархистах. Они поклялись, что, хотя стояли близко к знаменитому фургону, они не слышали ничего об «ищейках».

В этом же ключе были показания доктора Джеймса Д. Тейлора, который дал практически идентичное описание взрыва. Этот джентльмен, однако, казался уверенным, что полиция атаковала толпу. Он осмотрел место бунта на следующий день и обнаружил, что следы от пуль на зданиях исходили главным образом из того направления, откуда полиция совершила атаку. Анархисты сделали довольно большой акцент на том факте, что телеграфный столб, который, как говорили, полностью подтверждал показания доктора Тейлора, исчез с Хеймаркета. Было высказано предположение, что обвинение избавилось от этого столба. Факт заключался в том, что столб был очень прозаично, и в обычном порядке ведения бизнеса, удален телеграфной компанией.

Фрэнк Стеннер, Джозеф Гутшер и Фрэнк Рааб поделились своими воспоминаниями о беспорядках, причем все они в значительной степени подтвердили версию защиты. Уильям Урбан, наборщик в «Арбайтер-Цайтунг», рассказав ту же историю, поклялся, что видел нечто блестящее — что, по его мнению, было револьверами — в руках полиции, когда та приближалась к месту собрания. Историю о взрыве и убийстве полицейских с точки зрения анархистов также подробно изложили Уильям Глисон, Уильям Саль, Эберхард Хирцеменцель, Конрад Мессер и Август Крумм. Последний свидетель, Крумм, также показал, что в момент, когда была брошена бомба, он раскуривал трубку в компании другого человека в переулке Крейна, — а ведь, как мы помним, Гилмер под присягой утверждал, что именно в этом переулке стреляли Спайс и Шнаубельт, — и Крумм заявил, что в тот момент в этом небольшом проходе не было никого, кроме него и его друга.

Это была не единственная атака на правдивость показаний Гилмера. Люциус М. Мозес знал Гарри Гилмера шесть или семь лет и не поверил бы ему под присягой. Джон О. Брикси заявил на свидетельском месте, что репутация Гилмера плохая и что он не заслуживает доверия. Джон Гаррик, бывший заместитель шерифа, знал Гилмера и также не поверил бы ему под присягой. Миссис Б. П. Ли была еще одним человеком, у которого не было доверия к правдивости и честности Гилмера.

ГЛАВА XXVI.

Показания Малькова — Переписка нигилиста — Еще о фургоне — Брат Спайса — Свидетель, который противоречит сам себе — Печать листовки «Месть» — Подстрекательское эссе Лиззи Холмс — «У тебя есть с собой спички?» — Заключенный Филден дает показания — Автобиография анархиста — Красный флаг как символ свободы — «Мирное» собрание — Мнение Филдена о сигнале тревоги — «Удушение закона» — Ожидание ареста — Еще о Гилмере.

Доказательства, представленные к настоящему моменту стороной защиты, показали, что их адвокаты сделали все возможное в своих попытках нейтрализовать разрушительные показания обвинения. Они проявили себя не только находчивыми, но и изобретательными в подборе свидетелей и в манере представления своих доводов присяжным. Не их вина, что им не удалось «сделать так, чтобы худшее выглядело как лучшее обоснование». Они неустанно трудились на благо своих клиентов и, безусловно, вызвали лучших свидетелей, которых можно было найти среди анархистов и их сторонников.

Роберт Линдингер жил вместе с Карлом Рихтером и сопровождал его на собрание на площади Хеймаркет. Он стоял у входа в переулок и видел на собрании Спайса, Парсонса и Филдена. Он не видел подсудимого (указывая на Шваба); никогда в жизни не видел его раньше, и его (Шваба) не было в фургоне, когда там находился Спайс. Он не слышал, чтобы кто-то говорил: «Вот идут ищейки» и т. д., не видел никого в толпе, кто бы стрелял, и не видел пистолета в руке Филдена. Свидетель был карнизных дел мастером и находился в стране около трех лет. Он не был социалистом, но читал «Арбайтер-Цайтунг».

Уильям Олбрайт, который стоял в переулке вместе с Круммом, изложил по существу те же факты, что и его товарищ.

М. Д. Мальков, репортер «Арбайтер-Цайтунг» до 5 мая, видел Парсонса в зале Зепфа за пять-десять минут до взрыва бомбы. Он сказал:

«Он сидел у окна, к северу от входной двери, в компании миссис Парсонс и миссис Холмс. В то время в салуне было довольно многолюдно. Я говорил с мистером Алленом об этих людях. Думаю, миссис Холмс стояла, а миссис Парсонс сидела на подоконнике прямо рядом с мистером Парсонсом. Я видел их там, когда услышал взрыв бомбы».

При перекрестном допросе мистер Мальков сказал:

«Я в стране пять лет; в Чикаго около двух с половиной лет. Когда я впервые приехал в страну, я был частным учителем русского языка в Бруклине. Я преподавал Пазигу, редактору «Бруклин Фрайе Прессе». Он не революционер; его газета не является революционной. Затем я отправился в Литл-Рок примерно на полгода, работая наборщиком в «Арканзас Стаатс-Цайтунг». Потом я поехал в Сент-Луис примерно на три месяца, не нашел там работы и приехал в Чикаго. У меня не было рекомендательного письма к Спайсу, когда я приехал сюда. Я получил свою должность в Литл-Роке благодаря рекомендательному письму от мистера Спайса, которого я знал по переписке в связи с романом, который мы с мистером Пазигом перевели и продали в «Арбайтер-Цайтунг». Это был не революционный роман. Я не получал это рекомендательное письмо от мистера Спайса через герра Моста. Я видел Моста, но не знаю его лично. Я знаю Юстуса Шваба. Я не жил с ним, но на его имя приходили письма для меня. Когда я приехал в Чикаго, я сразу отправился к Спайсу. Около полугода я был безработным; затем, в течение полутора лет, вплоть до 4 мая, я был репортером в «Арбайтер-Цайтунг». Я снимал комнату с Бальтазаром Рау около четырех месяцев; часть этого времени пришлась на период после собрания на Хеймаркет. Я был в зале Зепфа более часа до того, как услышал взрыв бомбы, часть времени в салуне, часть времени присутствовал на собрании наверху. Когда я снова спустился в салун, до взрыва бомбы оставалось добрых полчаса. Я был там один, стоял у стойки, где выпил один стакан пива. Когда я разговаривал с мистером Алленом, мы стояли на полу между печью и барной стойкой».

«Когда бомба взорвалась, мы сделали несколько шагов назад. Мистер Аллен подумал, что это пулемет Гатлинга; это звучало как пулемет Гатлинга. Через несколько секунд после этого началась стрельба, и в зал пришло много людей. Многие были там и до этого. Когда пришла толпа, мы выбежали через заднюю дверь».

«Я не принадлежал ни к какой нигилистической организации в России. Я не был нигилистом в России. Я не нахожусь в этой стране как агент нигилистов или какого-либо другого общества в России. Репортеры называли меня нигилистом, потому что я русский, вот и все. Это письмо (указывает) написано моей рукой, и внизу стоит моя подпись. Я не помню, кому я его писал. Сейчас я работаю на «Московские ведомости», иллюстрированную газету».

Перевод вышеупомянутого письма был представлен в качестве доказательства и гласил:

«Дорогой господин редактор: Статьи, которые я посылаю вам вместе с этим письмом, вы можете прочитать, привести их в надлежащую форму и, если сочтете их подходящими, перепечатать в одной из ваших газет. Я также почти закончил очень интересную статью, посвященную тайным революционным обществам России, так называемым декабристам — то есть с 1820 по 1830 год. У меня есть еще одна на примете, но, будучи безработным и не имея жилья, совершенно невозможно уделять даже несколько часов в день письму. Как видите, я пишу по-немецки, что я могу делать — то есть я перевожу каждое предложение, слово за словом, с русского. У вас в этой связи нелегкая задача — исправить испорченный немецкий язык. Надеюсь, вы простите меня за это. В то время, когда я приехал сюда, я не понимал ни одного немецкого слова. Благодаря «Василиссону», который я перевел с помощью словаря, я выучил немного. За ваше письмо я вам очень благодарен. Я бы, конечно, последовал вашему любезному приглашению и давно бы уехал из Нью-Йорка, но, к сожалению, это не зависит от меня. Я пролетарий в полном смысле этого слова, а пролетарию не дано воплощать свои идеи в жизнь».

С уважением, Майкл Мальков.

Care of J. H. Schwab, 50 First Street, New York. Written on the 22d of October, 1883.

Уильям А. Паттерсон, печатник, посетил собрание в доме № 107 по Пятой авеню вечером 4 мая в ответ на объявление в «Дейли Ньюс» и сказал, что оно проводилось с целью организации работниц Чикаго. Пока он был там, поступил телефонный звонок с просьбой прислать оратора в Диринг, и клерк в офисе ответил на него. Это было немного после восьми часов. Им нужен был немецкий оратор, и было упомянуто имя Шваба. После этого, по словам свидетеля, он Шваба не видел. Также был призыв к ораторам на Хеймаркет. На собрании на Пятой авеню присутствовали Парсонс, Филден, миссис Парсонс, миссис Холмс, Шваб, Уолдо, Браун, Снайдер и некоторые другие.

Генри Линдемейер, каменщик, давал показания через переводчика. Он время от времени занимался побелкой и, работая над этим в «Арбайтер-Цайтунг», имел случай положить кое-какие вещи на полку в чулане рядом с редакцией. Он не нашел щетку и искал ее на полке в этом чулане. Он нашел какие-то бумаги, которые снял оттуда, но щетку не нашел. «Я не нашел, — сказал он, — никакого свертка, никакого большого пакета, никакого динамита на полке. Не видел там никаких признаков жирных пятен».

При перекрестном допросе он показал:

«Я знаю Спайса семь или восемь лет. Я являюсь поручителем его брата, который обвиняется в заговоре, возникшем в связи с беспорядками на Хеймаркет. Я знаю Шваба три или четыре года. Видел его на публичных собраниях, в Тернер-холле и других залах. Я видел Спайса почти каждый день. Он живет по соседству со мной уже довольно давно. Я являюсь подписчиком «Арбайтер-Цайтунг» с момента ее основания. Чулан находился в юго-восточной части комнаты, примерно четыре или пять футов в квадрате и около одиннадцати или двенадцати футов в высоту, как и сама комната. В чулане была только одна полка. Там был умывальник, под которым я хранил кое-какие вещи. Я белил эту комнату за несколько недель до этого. 2 мая я белил верхний этаж. 5 мая я белил библиотеку. Я оставлял свои вещи в чулане со 2-го по утро 5 мая. Когда пришла полиция, я перенес их в другое место. Вещами, которые я оставил в этом чулане, были моя рабочая одежда и инструменты. Мою шляпу и жилет я положил на верхнюю часть полки, а остальное — на пол. Когда я осматривал полку, я не нашел ничего, кроме небольшого пакета бумаг, занимавшего столько же места, сколько развернутая газета, примерно четверть полки. Я не щупал дно полки, чтобы проверить, нет ли на нем жира. Там не было никакого жира; иначе я не положил бы туда свою одежду. Полка находилась примерно в шести футах от земли».

Эдвард Ленерт, давая показания через переводчика, сказал:

«Я знаю Шнаубельта и видел его на Хеймаркет в ту ночь около десяти часов. Я стоял на западной стороне улицы Десплейнс, примерно в тридцати шагах от Рэндольф, примерно в двадцати шагах к югу от фургона. Я видел Шнаубельта примерно в то время, когда стало темно и облачно. У меня был разговор с ним в то время, на том месте, где я стоял. Выступления еще продолжались. Это было до того, как взорвалась бомба. Август Крюгер присутствовал. Я имею в виду Рудольфа Шнаубельта, этого человека (указывает на фотографию Шнаубельта)».

«О чем был разговор?»

Обвинение возразило.

Мистер Зейслер: «Мы предлагаем показать этим свидетелем, что Шнаубельт заявил Ленерту, что не понимает по-английски; что он ожидал, что будет присутствовать немецкий оратор; что никто не присутствовал, кто говорил бы по-немецки, кроме Спайса; что Спайс уже выступил с речью на английском языке, и что он не хочет больше оставаться, и спросил Ленерта, не пойдет ли он вместе; что Ленерт на это сказал, что идет в другом направлении; и что затем Шнаубельт ушел с другим человеком. Мы смогли проследить путь Шнаубельта лишь на небольшом расстоянии по дороге домой. Мы предлагаем этот разговор с Ленертом с целью объяснения передвижений мистера Шнаубельта после встречи с Ленертом».

Возражение было отклонено.

Уильям Снайдер, обвиняемый в заговоре в связи с беспорядками на Хеймаркет и находящийся в тюрьме с 8 мая, сказал:

«Я социалист, член американской группы Интернационала с момента ее основания. Я знаком со всеми подсудимыми, кроме Лингга. Я видел Парсонса и Филдена во вторник вечером, 4 мая, в здании «Арбайтер-Цайтунг» на Пятой авеню. Я пришел туда согласно объявлению о собрании американской группы в газете. Я ничего не знал об этом собрании группы, пока не прочитал объявление в газете. Собрание было открыто около половины девятого. До этого мы некоторое время ждали мистера и миссис Парсонс. Они наконец пришли около половины девятого. Я был избран председателем. Я спросил, с какой целью было созвано собрание. Общей темой обсуждения было получение денег из казначейства с целью содействия организации швей Чикаго через миссис Парсонс и миссис Холмс. Собрание длилось около получаса; затем почти все мы отправились на собрание на Хеймаркет. Я не помню, чтобы видел Шваба на том собрании. Мы пошли туда пешком». Свидетель забрался в фургон, и когда пришла полиция, он сказал, что первым слез перед Филденом. «Филден не стрелял; он убил бы меня, если бы стрелял; я был к югу от него». Они оба направились к переулку, и там свидетель потерял Филдена из виду. Он не слышал упоминаний об ищейках и не видел, чтобы кто-то стрелял, кроме полиции.

При перекрестном допросе Снайдер сказал:

«Я часто выступал перед рабочими. Никогда не упускал возможности показать несправедливость, под гнетом которой они находятся. Я был председателем американской группы; время от времени выступал на собраниях группы. Я никогда не говорил с людьми на набережной озера. Я читал «Аларм» каждый раз, когда она выходила».

«Как давно вы социалист?»

«Ну, я родился им».

Томас Браун, арестованный за заговор, состоял в Интернационале около полутора лет, и после того, как Парсонс выступил на Хеймаркет, он и Парсонс отправились в салун Зепфа. Когда взорвалась бомба, они сидели там за столом. Фишер был там в то время. При перекрестном допросе Браун сказал:

«Я родился в Ирландии; приехал в эту страну около тридцати четырех лет назад. Первая организация социалистов, к которой я присоединился, была в городе Чикаго, около 1881 года. Я не знал Парсонса в то время. Я познакомился с Парсонсом около двух или двух с половиной лет назад. Когда взорвалась бомба, Парсонс и я вскочили. Я не выходил с Парсонсом через заднюю дверь. Я не выходил до тех пор, пока не прошло некоторое время после взрыва. В следующий раз я увидел Парсонса на углу улиц Кинзи и Десплейнс, когда он был с миссис Парсонс и миссис Холмс. Парсонс спросил меня, что бы я сделал в его случае. Мы разошлись на углу. Я пошел на север, а Парсонс, думаю, на восток».