«Анархия и анархисты: История красного террора и социальной революции»

Много было сказано относительно Шнаубельта. Нет сомнений, что именно он бросил роковую бомбу. Однако защита на суде над Спайсом и другими пыталась дискредитировать это убеждение. Они утверждали, что нет ни йоты доказательств, подтверждающих такое мнение, и со своей стороны они в это не верили. Напротив, можно сказать, что если он был невиновен, то выбрал неверный путь, чтобы это доказать. Шнаубельт был арестован офицерами Палмером и Бойдом из Центрального участка. Перед большим жюри Палмер дал следующие показания:

ПОЧТЕННЫЙ ДЖОЗЕФ Э. ГЭРИ. С фотографии.

«Мне сказали, что он работает на Вашингтон-стрит, 224, в комнатах 5 и 6. Я поехал туда, нашел его и доставил в Центральный участок. Это было 6-го числа этого месяца».

«Были ли у него бакенбарды или нет?»

«Его лицо было чисто выбрито, за исключением усов».

«Вы искали человека с бакенбардами?»

«Да. Его работодатель сказал мне, что он сбрил бакенбарды на следующее утро после беспорядков».

«Говорил ли он вам что-нибудь о том, что побрился?»

«Я спросил его, почему он побрился, и он сказал, что всегда делает это летом».

«Вы знаете, какого размера были его бакенбарды?»

«Около шести или восьми дюймов в длину».

«Разговаривали ли вы с ним, когда привезли его в Центральный участок?»

«Да. Я спросил его, был ли он на месте беспорядков в предыдущий вторник вечером, и он сказал, что был. Я спросил, где именно он находился. Он сказал, что был на повозке. Я спросил, где он был, когда бросили бомбу. Он сказал, что был на повозке за полминуты до того, как бросили бомбу, но успел сойти, и когда она взорвалась, он, как он полагает, был примерно в пятидесяти футах от повозки».

«Его отпустили в то же утро?»

«Да». «Расскажите нам о его месте работы и о том, что вы выяснили вчера?»

«Капитан Шаак вчера прислал ко мне пару человек, чтобы узнать, сможем ли мы снова найти этого человека. Я отвез их туда, где находил его ранее. Его работодатель сказал мне, что после того, как он ушел от меня 6-го числа этого месяца [мая], он вернулся и закончил рабочий день, и с тех пор не появлялся. Его инструменты были там, и за деньгами он не приходил. Его сестра приходила за деньгами через несколько дней после того, как он уволился, но он их ей не передал».

«У него была хорошая работа, не так ли?»

«Он был машинистом, работал на токарном станке».

Шнаубельта описывали как человека с рыжеватыми бакенбардами, ростом около шести футов, весом около 190 фунтов, крупного и жилистого, не очень полного, в возрасте около двадцати четырех лет.

Лейтенант Джон Ши, тогдашний начальник Центрального участка, подтвердил те же факты и добавил, что полиция не смогла найти этого человека в городе.

В то время не было веских обстоятельств, связывающих Шнаубельта с резней, но подозрительные улики должны были стать основанием для его задержания на день или два, пока не были бы проверены все его связи. Его освобождение было печальной ошибкой, и тот факт, что он поспешно покинул город, показывает, что он боялся прямой связи с бросанием бомбы. Свидетельства различных лиц указывают на него как на виновную сторону, и ему повезло, что он сбежал.

К. М. Харди, ведущий адвокат Чикаго, дал показания о разговоре, который у него состоялся со Спайсом за день до трагедии на Хеймаркет.

Во время этого разговора, который произошел случайно в ресторане, «Спайс», по словам свидетеля, «повернулся и со смехом сказал мне: “Вы с нами?” “Ну”, — сказал я, — “если вы имеете в виду, что я за то, чтобы рабочий получал хорошую плату за свой труд, то я с вами, но не более того”. “Ну”, — сказал он, продолжая смеяться, — “вам лучше быть с нами, потому что мы собираемся устроить ад”, — и пошел дальше».

28 мая большое жюри завершило свою работу и вернуло в суд пятнадцать обвинительных заключений по обвинению в убийстве, заговоре и организации беспорядков против Спайса, Парсонса, Фишера, Энгеля, Лингга, Филдена, Шваба, Нибе, Шнаубельта и некоторых менее значимых фигур в анархистских кругах.

Суд начался 19 июня. Ни одно дело, когда-либо рассматривавшееся в судах Чикаго, не вызывало такого интереса и не собирало такой толпы. И десятая часть тех, кто жаждал увидеть печально известных обвиняемых, не смогла найти места в зале суда.

Председательствовал судья Джозеф Э. Гэри, и своим обходительным, достойным поведением и быстрой манерой обращения с юридическими деталями и формальностями он внушил всем убеждение, что, хотя анархистам будет обеспечен полный и справедливый суд, никакого пренебрежения законом допущено не будет. Это дело интересовало не только Чикаго, но и затрагивало стабильность и благополучие каждого города значительного размера в Соединенных Штатах. Глаза всей страны были прикованы к Чикаго, а внешний мир с нетерпением следил за результатами дела, первого в Америке, призванного определить, следует ли считать динамит законным оружием при решении социально-политических проблем в свободной республике.

ПОРТРЕТЫ ПРИСЯЖНЫХ. — I.

Было время, когда на нашу систему правления за рубежом смотрели как на эксперимент сомнительного характера, но когда она прошла экспериментальный период, иностранные друзья указывали на нее как на систему, не дающую предлога для социалистических или анархистских вспышек насилия и не создающую благоприятных условий для роста даже анархистских доктрин. В своей речи перед Законодательным собранием Франции Токвиль однажды сказал, указывая на Америку: «Там вы увидите народ, среди которого все условия жизни людей более равны, чем даже среди нас; где социальное состояние, нравы, законы — все демократично; где все исходит от народа и возвращается к народу, и где, в то же время, каждый индивид пользуется большей свободой, более полной независимостью, чем в любой другой части мира, в любой период времени; страна, повторяю, по существу демократическая — единственная демократия в широком мире на сегодняшний день, и единственная республика, поистине демократическая, которую мы знаем в истории. И в этой республике вы тщетно будете искать социализм».

ПОРТРЕТЫ ПРИСЯЖНЫХ. — II.

Тем не менее, анархия нашла приют в Америке благодаря людям, изгнанным в результате суровых преследований в их собственных странах — людям, чье раннее воспитание было направлено против любого правительства и чьи предрассудки препятствовали изучению наших институтов. В насильственной кульминации их доктрин на Хеймаркет была достигнута точка, когда стало необходимо продемонстрировать, что это сорный нарост, которому нет оправдания в республике, где допускается максимальная свобода, совместимая с правами на жизнь и собственность.

Поэтому, когда начался этот процесс, и судья, и прокурор штата чувствовали, что на их плечи легла огромная ответственность и что весь цивилизованный мир будет судить о том, как они выполняют свой долг. Они приступили к делу без чувства мести, но твердо придерживались своего курса, помня о правах обвиняемых, но будучи полны решимости поддерживать закон и справедливость. Дело было назначено на указанный день в главном зале суда здания Уголовного суда, и как только прокурор штата объявил о своей готовности начать разбирательство, адвокаты обвиняемых подали ходатайство о раздельном суде над каждым из заключенных. Это ходатайство было обсуждено и отклонено.

Утром 21 июня, в десять часов, все было готово к началу процесса, и началась работа по отбору присяжных. Внутри барьера суда сидели выдающиеся адвокаты обеих сторон. Слева, перед скамьей, находился прокурор штата Гриннелл в окружении своих помощников Фрэнсиса У. Уокера и Эдмунда Фуртмана, а также специального адвоката штата Джорджа К. Ингхэма, а справа от скамьи сидели адвокаты обвиняемых: капитан У. П. Блэк, У. А. Фостер, Сигизмунд Цейслер и Мозес Саломон, в окружении заключенных и их родственников. Оставшееся пространство внутри барьера занимали адвокаты города в качестве зрителей, а остальная часть зала суда была заполнена пестрой толпой, включая здесь и там представительниц прекрасного пола, привлеченных личным интересом или движимых болезненным любопытством. Заключенные были одеты в свои лучшие костюмы, каждый с бутоньеркой в петлице.

Во время предварительных слушаний, как мы отмечали в другом месте, Парсонс присоединился к своим сообщникам, и его загорелый вид, результат пребывания на открытом воздухе, резко контрастировал с видом его бледных товарищей.

Задача по отбору присяжных продолжалась, но найти людей беспристрастных и непредвзятых было непросто. На эту работу ушло четыре недели, но, наконец, были выбраны двенадцать «добрых и честных людей»: Ф. С. Осборн, майор Джеймс Х. Коул, С. Г. Рэндалл, А. Х. Рид, Дж. Х. Брейтон, А. Гамильтон, Дж. В. Адамс, Дж. Б. Грейнер, К. Б. Тодд, К. Х. Людвиг, Т. Э. Денкер и Х. Т. Сэндфорд.

Суд был настолько примечательным, а интересы — настолько огромными, что читатель, естественно, захочет узнать что-то о составе присяжных, чей вердикт оправдал и гарантировал закон и порядок в Америке:

Фрэнк С. Осборн, житель дома № 134 по Дирборн-авеню, старшина присяжных, родился в Колумбусе, штат Огайо, и на момент суда ему было тридцать девять лет. Он занимал должность главного продавца в розничном отделе «Маршалл Филд и Ко» и был человеком либеральных взглядов и хорошего образования. Он обладал острым суждением и проявил себя как критический исследователь всех представленных доказательств. Он легко улавливал все сильные и слабые стороны защиты и показал себя досконально знающим все доказательства.

Майор Джеймс Х. Коул, житель дома № 987 по Лоундейл-авеню, родился в Ютике, штат Нью-Йорк, и ему было пятьдесят три года. Во время войны он был капитаном, а впоследствии дослужился до звания майора в 41-м пехотном полку Огайо. После окончания Восстания он занялся железнодорожным бизнесом в качестве подрядчика и строителя, проживая в разное время в Вермонте, Огайо, Теннесси, Иллинойсе и Айове. Он приехал в Чикаго в 1879 году и работал бухгалтером в «Континентал Иншуранс Компани» до тех пор, пока незадолго до службы в качестве присяжного не уволился.

Чарльз Б. Тодд, житель дома № 1013 по Уэст-Пол-стрит, родился в Эльмире, штат Нью-Йорк, и ему было сорок семь лет. Он служил в 6-м полку тяжелой артиллерии Нью-Йорка и с момента своего прибытия в Чикаго, за четыре года до этого, работал продавцом в магазине одежды «Патнэм».

Алансон Х. Рид, житель дома № 3442 по Гроуленд-парк, родился в Бостоне, штат Массачусетс, и ему было сорок девять лет. Он был членом фирмы «Рид и сыновья» на Стейт-стрит, 136, и во время суда проявил себя как внимательный слушатель всех доказательств.

Джеймс Х. Брейтон, житель Энглвуда и директор школы Вебстера на Вентворт-авеню в Чикаго, родился в Лайонсе, штат Нью-Йорк, и ему было сорок лет.

Теодор Э. Денкер, житель Вудлон-парка в городе Гайд-парк, родился в Висконсине и ему было двадцать семь лет. Он был экспедитором в компании «Х. Х. Кинг и Ко».

Джордж В. Адамс, житель Эванстона, родился в Индиане и ему было двадцать семь лет. Он путешествовал по Мичигану в качестве коммерческого агента компании «Джордж В. Питкин и Ко», торгующей жидкими красками на Клинтон-стрит в Чикаго.

Чарльз Х. Людвиг, житель дома 4101 по Стейт-стрит, родился в Милуоки, штат Висконсин, и ему было двадцать семь лет. Он был бухгалтером на фабрике каминных полок «К. Л. Пейдж и Ко».

Джон Б. Грейнер, проживающий в доме № 70 по Норт-Калифорния-авеню, родился в Колумбусе, штат Огайо, и ему было двадцать пять лет. Он был стенографистом в грузовом отделе Чикагской и Северо-Западной железной дороги. Мать мистера Грейнера после суда получала так много писем с угрозами от «красных», что едва не лишилась рассудка.

Эндрю Гамильтон, житель дома 1521 по Сорок первой улице, был торговцем скобяными изделиями в доме № 3913 по Коттедж-Гроув-авеню. Он проживал в Чикаго двадцать лет.

Гарри Т. Сэндфорд, житель Оук-парка, родился в Нью-Йорке и ему было двадцать пять лет. Он был сыном адвоката Сэндфорда, составителя отчетов Верховного суда Нью-Йорка, и с момента своего прибытия в Чикаго работал клерком по ваучерам в офисе аудитора Чикагской и Северо-Западной железной дороги.

Скотт Г. Рэндалл, житель дома № 42 по Ла-Салль-стрит, родился в округе Эри, штат Пенсильвания, и ему было двадцать три года. Он жил в Чикаго три года и был продавцом у Дж. К. Вона, торговца семенами, в доме № 45 по Ла-Салль-стрит.

ГЛАВА XX.

Вступительное слово судьи Гриннелла — Изложение дела — Свет 4 мая — Динамитный аргумент — Роковое пророчество Спайса — Восьмичасовая забастовка — Рост заговора — Трусость Спайса у Маккормика — Циркуляр «Месть» — Работа «Арбайтер-Цайтунг» и «Аларм» — Секретный сигнал — Ужасающий план — «Ruhe» — Лингг, изготовитель бомб — Заговор на Хеймаркет — Митинг — «Мы мирные» — После убийства — Полное представление дела.

Именно в четверг, 15 июля, предварительная работа была наконец завершена, и суд был готов к официальному изложению дела. Это заявление сделал прокурор штата Гриннелл, и его обвинение против подсудимых было настолько ясным, убедительным и мастерским аргументом — излагающим, как это было, всю историю анархистского заговора и красноречиво и подробно предвосхищающим все доказательства, которые должны были быть представлены присяжным, — что я напечатаю здесь дословную копию его речи, полагая, что читатель нигде больше не найдет столь делового изложения того, что сделали эти заключенные и как они это сделали.

Во время произнесения речи мистера Гриннелла переполненный зал суда, заключенные и сочувствующие анархисты, раненые полицейские, судья, присяжные и представители прессы ловили каждое его слово с острым интересом, который редко встречался в анналах американского правосудия.

Мистер Гриннелл сказал:

«Господа: — Впервые в истории нашей страны люди предстали перед судом, где решается вопрос об их жизни, за попытку сделать анархию правилом, и в этой попытке безжалостно и ужасно уничтожить жизнь. Я надеюсь, что пока живет младший из нас, это останется в его памяти как последний и единственный раз в нашей стране, когда будет иметь место такой суд. Состоится он или нет, зависит от того, как будет решено это дело».

«Обвинение сейчас и впредь не скажет ничего, чтобы разжечь ваши предрассудки или ваше негодование, имея уверенность в том деле, которое мы представляем; и я надеюсь, что я не скажу вам в любое время в течение этого процесса ничего, что каким-либо образом или образом возбудит ваши страсти. Мне нужен ваш разум. Мне нужен ваш тщательный анализ. Мне нужно ваше пристальное внимание. Мы — мои коллеги и я — не просим осуждения ни одного человека из злобы, из предрассудков, из чего-либо, кроме фактов и закона. Я здесь, господа, чтобы поддерживать закон, а не нарушать его; и как бы вы ни верили, что кто-либо из этих людей нарушил закон своими представлениями об анархии, судите их по фактам. Мы верим, господа, что у нас есть дело, которое заслужит ваше уважение и продемонстрирует вам правдивость всех деклараций в нем, и, далее, что при тщательном внимании и пристальном анализе вы сможете определить, кто виновен, и каков характер преступления».

«4 мая 1886 года, всего несколько коротких недель назад, на площади, называемой Хеймаркет, произошла самая страшная резня, которую когда-либо видели или о которой слышали в этой стране. Преступление достигло там своей кульминации — вам предстоит найти виновных. Обвинение против подсудимых заключается в том, что они несут ответственность за этот акт. Свидетельства, которые будут представлены вам, будут свидетельствами, которые покажут их невиновность или их преступное соучастие в этом преступлении».

ПОЧТЕННЫЙ ЮЛИУС С. ГРИННЕЛЛ. С фотографии.

«Мы в этом городе были склонны верить, как и во всей стране, что, как бы экстравагантно люди ни говорили о наших законах и нашей стране, как бы сурово они ни критиковали нашу Конституцию и наши институты; что, поскольку мы все выступаем за полную свободу, за свободу слова, здравый смысл нашего народа никогда не допустит действий, основанных на настроениях, которые означали бы свержение закона. Мы верили в это годами; нас учили этому в школах в детстве, нас учили этому в более зрелые годы в школе, и все наши жизненные пути впоследствии учили нас, что наши институты, основанные на нашей Конституции, Декларации независимости и нашей всеобщей свободе, были выше и вне всякой анархии. 4 мая показало, что мы ошибались, что у нас было слишком много доверия, что определенный класс людей, некоторые из них недавно приехали сюда, как покажут свидетельские показания, верят, что здесь, в этой стране, наша Конституция — это ложь. Оскорбления наносятся Декларации независимости, имя Вашингтона поносится и очерняется, и нас учат эти люди, как покажут свидетельские показания, что свобода в этой стране означает беззаконие и абсолютную вседозволенность делать то, что нам угодно, независимо от того, вредит ли это другим или нет. В свете 4 мая мы теперь знаем, что проповеди анархии, внушения этих подсудимых ежечасно и ежедневно в течение многих лет подтачивали наши институты, и что там, где они кричали об убийстве, кровопролитии, анархии и динамите, они имели в виду то, что говорили, и предлагали сделать то, чем угрожали».

«Мы докажем, господа, в этом деле, что Спайс еще в феврале прошлого года говорил, что они вооружены в этом городе для кровопролития и беспорядков. Мы докажем, что он тогда сказал, что они готовы в городе Чикаго к анархии, и когда джентльмен, которому он сделал это заявление, сказал ему, что их «повесят как змей», он сказал — и это было оскорбление Отцу нашей страны — тогда он сказал, что Джордж Вашингтон был не лучше бунтовщика, как будто было возможно какое-то сравнение между этими декларациями, между этим настроением Вашингтона и его благородными делами, и анархией этого человека. Он говорил на публичных митингах — и деталями их я не буду сейчас утомлять вас — он говорил на публичных митингах в течение последних полутора лет, если не заходить дальше, — он, Нибе, Шваб, Парсонс и Филден говорили на публичных митингах здесь, в городе Чикаго, что единственный способ уладить обиды любого человека — это кровопролитие, динамит, пистолет, винтовка Винчестера. Они советовали, как будет доказано здесь, что динамит дешев, и «вам лучше отказаться от некоторых предметов роскоши, купить динамит, убивать капиталистов, долой полицию, убивать их, расправиться с ополчением, а затем требовать своих прав». Это и есть анархия».

«11 октября 1885 года в известном общественном зале на Уэст-Сайде Август Спайс, подсудимый по этому делу, и его соратники там представили резолюцию на публичном митинге, в которой он сказал, что не верит, что движение за восьмичасовой рабочий день принесет рабочему человеку какую-либо пользу. Мы докажем в этом деле, что он всегда был против закона о восьмичасовом рабочем дне. Это не то, что ему нужно. Ему нужна анархия. Эти подсудимые, которых я упомянул, приняли резолюцию, которую мы представим в качестве доказательства здесь, и она будет зачитана вам позже — о том, что рабочие должны вооружиться, должны подготовить себя винтовками и динамитом. Когда? К 1 мая 1886 года, потому что тогда наступит борьба».

«Я докажу вам, что Парсонс — пусть это будет сказано к стыду нашей страны, потому что я понимаю, что он родился на нашей земле — что Парсонс в позорной газете, издаваемой им под названием «Аларм», определил использование динамита, рассказал, как его следует использовать, как капиталисты могут быть уничтожены им, как полицейские могут быть абсолютно стерты с лица земли одной бомбой; и, более того, опубликовал в своей газете план уличной войны с помощью динамита против ополчения и властей».

«Господа, лидеры любого великого дела — либо герои, либо трусы. Свидетельства по этому делу покажут, что Август Спайс, Парсонс, Шваб и Нибе — самые большие трусы, которых я когда-либо видел в своей жизни. Они советовали использовать динамит и советовали уничтожать собственность в течение месяцев и лет в городе Чикаго, а теперь жалко улыбаются нашим институтам, как они делали это всю свою жизнь — и, как трусы, замышляющие преступление, они пытались создать алиби на 4 мая, о чем я скажу непосредственно».

«Я докажу вам далее, что в январе прошлого года Август Спайс сказал газетному репортеру, отличающемуся честностью, порядочностью и верностью, что они собираются ускорить дело 1 мая или около того; что он рассказал этому человеку, как они могут расправиться с полицией, и в этой связи он сказал тому репортеру, что они устроят так, чтобы их митинг был на пересечении двух улиц или рядом с ним. Имея в виду Рэндольф-стрит и Десплейнс (указывая на карте), не называя это каким-то конкретным именем, и что он проведет митинг, на котором соберутся большие массы рабочих, представителем которых он ложно себя называет; что они будут расположены прямо над пересечением улиц; что он и его динамитчики будут там; что они будут обеспечены динамитными бомбами на месте митинга; что они проведут там митинг; что полиция или ополчение подойдут к ним; что когда они подойдут туда, их метатели динамита будут расположены на разных сторонах улицы рядом с тротуарами; что когда они двинутся сюда, они бросят динамит в их ряды, уничтожат их и захватят город. “Но”, — сказал ему репортер, — “мистер Спайс, это звучит для меня как бахвальство и пустая болтовня”. Это, господа, то, что звучало для нас годами. Пусть это больше не звучит так для нас. Спайс сказал ему, покраснев и возбужденно: “Я говорю вам, что говорю правду, и запомните мои слова, что это произойдет 1 мая 1886 года или около того”. И причина, по которой он был так готов это сказать, заключается в том, что он верит, что наша Конституция — это ложь, наши институты не заслуживают уважения, и он желает выдавать себя за лидера, хотя на самом деле является трусом».

«Это еще не все, господа. Мистер Спайс во время того интервью в то время вручил тому джентльмену-репортеру — и я порекомендую его вам сейчас, какими бы ни были ваши представления о газетчиках. Посмотрите на этого человека, когда он выйдет на трибуну, и судите его по его словам и по его внешнему виду. Он, Спайс, сделал больше, чем я сказал. В то время он вручил газетному репортеру динамитную бомбу, пустую — почти точную копию бомбы, которую сделал Лингг, убившей офицеров; вручил ее этому свидетелю и сказал ему: “Это бомбы, которые наши люди делают в городе Чикаго, и они распространяются из офиса «Арбайтер-Цайтунг», потому что у людей, которые их делают, нет средств для их распространения, и мы распространяем их здесь”».

«Это факты, которые будут доказаны здесь».

«Я хочу предложить вам сейчас, господа, это гораздо более важное дело, чем, возможно, кто-либо из вас может себе представить. Возможно, я занимаюсь им так долго, расследовал его так много, так часто сталкивался с такими страшными и ужасными вещами, что мои представления могут быть несколько преувеличены; но я так не думаю. Я думаю, что они даже хуже, чем нарисовало мое воображение. Обстрел форта Самтер был ужасной вещью для нашей страны, но это была открытая война. Я думаю, что это ничто по сравнению с этим коварным, позорным заговором с целью разрушить наши законы и нашу страну тайно и таким трусливым способом; сила наших институтов может зависеть от этого дела, потому что есть только один шаг за пределы республиканизма — это анархия. Следите за тем, чтобы мы никогда не сделали этот шаг, и давайте стоять сегодня, как мы стояли годами, твердо опираясь на законы нашей страны».

«После обучения анархии, бомбам, их изготовлению и всему подобному в течение месяцев, и я могу сказать лет, здесь, в городе, приведя все в движение, сделав все для достижения цели, которую они провозгласили, — к цели, к которой они стремились, — затем начались многочисленные заговоры. Начало всего дела было среди гнезда змей в офисе «Арбайтер-Цайтунг», а основа заговора, опубликованная, печально известная и открытая, была в зале Тёрнер-холл на Уэст-Твельф-стрит, 11 октября прошлого года. В то время, при внесении этой резолюции Спайсом, ей воспротивился один человек в аудитории, который является рабочим агитатором, но не анархистом — воспротивился один человек в той аудитории, и его осудили; ему сказали занять заднее место, и в поддержку резолюции там было сказано Спайсом — и человеком, как я понимаю, по имени Бельц, который был председателем, — что время для аргументов прошло; единственным аргументом, которым можно встретить эти вещи, был динамит и винтовка — силой».

«Как хорошо известно, не требуя доказательств, задолго до этого было устроено всеобщей договоренностью или согласием среди всех рабочих классов в городе, что должна быть всеобщая забастовка за восьмичасовой рабочий день, которая должна состояться 1 мая или около того. 1 мая начались эти забастовки. 2-го — 3-го — 2-е было воскресеньем — 3 мая, в понедельник, вы вспомните из своего чтения, как это будет доказано здесь, возникли трудности на фабрике Маккормика внизу, на так называемой Черной дороге. Факт об этом митинге был таков: большое количество грузчиков леса, или людей, которые работают на лесных складах, назначили встречу, чтобы дождаться лесоторговцев. Там было очень много богемцев, некоторые немцы и некоторые других национальностей — в основном охваченные теми двумя национальностями, о которых я говорил вначале, но все национальности были представлены там. Главными офицерами и главными людьми в движении были богемцы. Некоторые из них будут представлены вам нами. Комитет, который должен был ждать лесоторговцев, должен был отчитаться там, на открытом месте, называемом Черная дорога, или в той местности, перед митингом, о том, что предложили лесоторговцы. Другими словами, мирное предложение было сделано этим комитетом лесоторговцам согласиться на восемь часов, и там был проведен митинг; комитет должен был вернуться от лесоторговцев и отчитаться перед этим митингом. Спайс и человек по имени Фелинг — который также должен был быть в этом обвинительном заключении, и я скажу пару слов позже об этом — еще один человек, чью личность мы не полностью установили, — пошли туда, не приглашенные никем из этого комитета, ни его председателем, — пошли туда и произнесли подстрекательскую речь с целью спровоцировать этот бунт. Это правда. Он был спровоцирован. Я скорее склонен думать, что некоторые другие из этих людей были там. Я не собираюсь заявлять вам здесь, в любое время, в этом деле, то, что я не верю, что могу доказать. Я знаю, что Спайс был там и говорил с крыши вагона. Он написал речь позже, о чем я скажу непосредственно. Президент той организации там, рабочие, возражал против его выступления и сообщил людям, что этот человек не один из них, а социалист, и они не хотят его слушать. Он настаивал на выступлении, и друг, который был с ним, бежал из города и не смеет вернуться. Это будет доказано. Спайс сделал неблаговидную вещь, которую он всегда делает. Он разъярил других людей броситься на Маккормика, несмотря на президента того комитета, который желал тишины и мира и желал этого честно, хотя он был за восемь часов. Но Спайс не беспокоится о восьми часах. Мы докажем это в этом деле. Ему не нужны восемь часов. Если бы рабочие — если бы боссы и работодатели в городе Чикаго 1 мая повсеместно согласились на проект восьмичасового дня, Спайс был бы дохлой уткой; у них не было бы дальнейшей нужды в нем, и он этого не хотел. Поэтому он пошел туда и разъярил людей, и он произнес речь. Полиция не пришла на место, пока Маккормик не был атакован, и пока камни и бомбы не были использованы, или пистолеты и свинец против фабрики Маккормика. Что делает Спайс, этот грозный рыцарь? Он убегает и добирается домой, как только может. Он садится в вагон и едет на север. Я больше ничего не скажу об этом митинге в настоящее время. Давайте проследим за Спайсом. Теперь, заметьте, он увидел неприятности. Он разъярил эту толпу атаковать Маккормика; они действительно атаковали Маккормика, и камни были брошены толпой в людей Маккормика — некоторые из них — их называют штрейкбрехерами; они не принадлежали ни к какому профсоюзу. Конечно, мое мнение об этом может отличаться от некоторых ваших; я не буду критиковать. Я верю, что один человек так же хорош, как другой, принадлежит ли он к профсоюзу или нет. Если он честный человек и желает работать, я думаю, ему следует позволить работать. Но те парни не принадлежали к профсоюзу. Они переплыли реку, выбрались, как могли, спасли свои жизни. Но что делает Спайс? Он бросается прочь, как только может, когда видит начало трудностей; когда он всех разжег до безумия и ярости, он тихо уходит, чтобы спасти свою августейшую особу; он тихо уходит и уезжает. Это еще не все. Он приземляется в тот же день после обеда на углу Десплейнс и Лейк, где была толпа других людей, рабочих, встречающихся там, и произносит ложь, говоря им, что «двенадцать или четырнадцать ваших братьев были убиты у Маккормика, и ищейками, полицией». Спайс знал так же хорошо, как все, что он когда-либо знал в своей жизни, что он произносит ложь. Он знал, если он вообще что-то знал, что, насколько касалось его наблюдения, ни один человек не был убит — ни один человек не был убит — и он разжег людей там своим внушением, разогретый, как он был, и показывая возбуждение, придя туда, на Десплейнс и Лейк, на тот митинг, разжигая тех людей так, что они были тогда готовы идти с факелом и мечом и сравнять все перед собой».

«Это еще не все. Он ушел оттуда около четырех часов дня, возможно, между четырьмя и пятью, и пошел в это гнездо измены и анархии, № 107 по Пятой авеню, и там около пяти часов прибыл, разогретый, возбужденный, и сказал своим людям не прекращать работу, что он хочет использовать их. Что он сделал? Он тогда же и там же написал то, что называется циркуляром «Месть». Он написан на английском и немецком языках. Английская часть ручная, более ручная, чем немецкая — и он знал, что делал тогда; в этом был план. У нас есть циркуляр в напечатанном виде, который будет представлен вам. У нас есть в дополнение к этому шрифт, с которого он был напечатан; у нас есть в дополнение к этому рукопись, с которой был набран шрифт. Рукопись написана почерком Спайса! Этот циркуляр «Месть», господа, совершил еще одну ложь. В нем говорилось, что «шесть ваших братьев были убиты у Маккормика». Он немного уменьшил это число. Этот циркуляр «Месть» был поспешно передан во все немецкие поселения города и везде, всеми возможными средствами. Нибе распространял их; другие распространяли их. Они были «местью»; местью за что? Местью за объявленное убийство братьев рабочих людей у Маккормика в понедельник после обеда — когда он не имел знаний, что хотя бы один человек был убит. Я с тех пор узнал и докажу, что один человек действительно умер через дни или недели после от ран, которые он получил там, и только один».

«Я хочу предложить вам еще одну вещь здесь. Это появится в доказательствах — потому что мы перевели немецкую часть того циркуляра — что немецкая часть того циркуляра — самая позорная вещь, которая когда-либо была в печати. Перевод немецкой части того циркуляра не похож на английскую часть. Человек, подбирающий циркуляр, который был английским ученым — как я помню, английская часть циркуляра идет первой, и вслед за ней идет немецкая часть — и любой человек, даже некоторые из этих немецких газетчиков, подобрали бы это, и первое, что они прочитали бы, была бы английская часть, а не немецкая. Они прочитали бы английскую часть поспешно и сказали бы: «Это опять какая-то пустая болтовня Спайса; ничего очень серьезного в этом нет, но плохо — плохой вкус — плохое суждение в разгоряченные времена». Но циркуляр «Месть», как напечатано на немецком, — совсем другая вещь. Это не только измена и анархия, но и призыв к кровопролитию, и призыв к войне. Любой, читающий английскую часть того циркуляра, бросил бы его — даже немцы. И немецкие газеты до тех пор не замечали различия между двумя, английской и немецкой. Теперь, где читается это дело? К счастью для англоговорящих людей, подсудимые включают только двух из этого класса; один из них родился в этой стране, другой в Англии. Тот циркуляр читался среди немцев. Тот циркуляр был распространен по западной части и северной части города Чикаго и в других местах, по настоянию Спайса, который сам распространял его. «Месть ищейкам, полиции». За свою жизнь, в отношении тех, кто был убит, он не мог знать, был ли кто-то убит или нет, потому что он позаботился о своей королевской особе так быстро после трудностей у Маккормика, что у него не было шанса узнать, был ли кто-то убит, и он хорошо позаботился о том, чтобы убедиться, что он не пострадал. Столько о циркуляре «Месть»».

«Теперь, господа, мы спускаемся к 4 мая. В этом больше, чем это. Понедельник был 3-м днем мая; вторник был 4-м, день, когда была брошена бомба. Все было готово у анархистов для разрушения города. Бомбы должны были быть брошены во всех частях города Чикаго. Все должно было быть сделано, что могло быть сделано для разрушения закона и порядка. Я хочу сказать прямо здесь, господа, что доказательства в этом деле разовьют странное состояние фактов в отношении соучастия других в этом деле, и в этой частности, возможно, должно быть некоторое извинение для меня. Заговор был таким большим, количество преступников, заинтересованных в этом заговоре, таким ужасающим, что я не доверял собственному суждению, и, тогда как в душе я верил, что по крайней мере тридцать человек и, возможно, больше должны были быть обвинены в убийстве, развития в деле были такого рода, когда большое жюри было на сессии, что факты не могли все ясно быть известны. И далее, было то чувство и вдохновение в деле, если угодно, что лидеры, люди, которые подстрекали эти вещи, люди, которые вызвали эту анархию и кровопролитие здесь, и которые ищут большего — что они должны быть выбраны и, если возможно, наказаны и стерты».

««Арбайтер-Цайтунг», сама газета — мы попытаемся показать вам в доказательствах здесь ее тираж, или ее присяжный выпуск за год. Мы переведем их для вас. Мы также попытаемся показать вам из «Аларм», английского органа анархистов — это то, как он называется, только подумайте об этом — английского органа анархистов, издаваемого грозным и мужественным Парсонсом. Мы покажем вам в доказательствах его писания и его настроения, его приглашения к анархии, к кровопролитию, к бросанию бомб, и его совет людям, как делать бомбы».

«Если я докажу только это, что я заявил вам, мне кажется, что из каждого принципа закона и доказательства, из каждого принципа справедливости, люди, чьи имена я упомянул, должны быть наказаны».

«Но еще один шаг. Это был понедельник вечером, помните, что Спайс написал циркуляр «Месть». Это было не все, что он написал. Он сам написал отчет о своей речи, написал отчет о бунте у Маккормика, написал свои представления об этом, и это его почерком. У нас есть рукопись. И в этом он сказал это, господа — что «что касается дела Маккормика, это был провал, и если бы была только одна бомба, результат мог бы быть другим». Одна бомба, по крайней мере, была обеспечена его подстрекательскими высказываниями на следующую ночь».

«В понедельник вечером, после того как Спайс разжег этих людей там — в понедельник днем, скорее, появилась в «Арбайтер-Цайтунг», газете, издаваемой на 107 Пятой авеню — это четырехстраничная газета, она постоянно и внимательно читалась в ходе этого процесса джентльменами, сидящими там в ряду — в «Арбайтер-Цайтунг» появилась в понедельник, в колонке, посвященной редакционным уведомлениям, секретное слово для встречи вооруженных людей. Это было на немецком — буква «Y», называемая ипсилон на немецком — «Ипсилон, приходите в понедельник вечером». Ипсилон был секретным словом, согласованным вооруженными людьми для встречи на секретной сессии, когда они видели напечатанным в этом предательском листке это секретное слово. Как я информирован и верю из доказательств, Бальтазар Рау написал это секретное слово. Вооруженные люди анархистов, если быть кратким, — это те из анархистов, которые желают бросать бомбы и стрелять из пистолетов за спинами людей. Это разделено на группы. Почему, вся их литература от Питтсбурга до Сан-Франциско, включая перо Нибе, Спайса, Шваба и Парсонса — все они советовали, как составлять группы, основанные на анархистских представлениях. На той странице появляется это секретное слово. Бальтазар Рау — конфиденциальный друг Спайса, работает в их офисе; он не редакционный писатель, он вообще не писатель, если он иногда не пытается сказать что-то в печати. Я не знаю, но я верю, что это его письмо, буква «Y» на немецком — «Приходите в понедельник вечером». Это все, что было в этом. Что это значит? В соответствии с этим секретным словом, в понедельник вечером — это та же ночь, когда Спайс вернулся от Маккормика — в ту ночь вооруженные люди действительно собрались в соответствии с «Ипсилон, приходите в понедельник вечером», и они знали, куда идти. Они пошли в зал Грейфа. Зал Грейфа находится на Лейк-стрит, прямо к востоку от Клинтона». Мистер Гриннелл указал точки на карте. «Это зал Зепфа (указывая); имя будет упомянуто вам. Вот станция Десплейнс-стрит, чтобы вы могли держать в уме по этой карте идею. Вот станция Десплейнс-стрит; на север сюда к Лейк, зал Зепфа; на восток, зал Грейфа. Они встретились. Зал Грейфа — четырехэтажное здание, как я помню; семья живет в нем, есть салон, и внизу в подвале есть место для грузовиков и одной вещи и другой, а также грубое и готовое место для встреч. Вооруженные люди были там; Фишер был там; Лингг был там; Энгель был там. Вооруженные люди встретились там с другими — другими вооруженными людьми, чем те, что я упомянул. Они проходят в зал Грейфа; они говорят мистеру Грейфу: «У вас есть зал, который мы можем взять?» Он сказал: «Нет, мои залы все заняты»; один вид трудовой ассоциации встречался в одном зале, а другой в другом; но он сказал: «Если вы хотите подвал» — и у меня есть план и карта подвала — «если вы хотите подвал, идите вниз по лестнице и проводите свою встречу». Так эти люди, числом их различно оцениваемое от тридцати до шестидесяти, встречаются в том месте. Среди них были Фишер, Лингг, Энгель и Шнаубельт. Шнаубельт в этом обвинительном заключении, и не здесь. Он убежал. Эти люди встретились в этом зале под салоном, грязном и темном подвале — единственном подходящем месте для заговорщиков — при свете грязной лампы — и они провели организованную встречу. План войны был разработан — не на следующую ночь. Я объясню это. Но на какую-то ночь. Энгель, человек, который седой, был в этой стране несколько лет и говорит немного по-английски — он понимает меня, и смеется и улыбается при каждом слове, которое я произношу — Энгель был на той встрече в ту ночь, и рассказал план. Я собираюсь быть кратким о декламации того плана. Это был самый страшно объявленный план, который я когда-либо слышал в своей жизни. Это означало разрушение этого города абсолютно, если бы эта программа была выполнена. Энгель сказал: «Когда вы увидите напечатанным в «Арбайтер-Цайтунг», под почтовым ящиком, слово «Ruhe», в ту ночь готовьтесь к войне». «Ruhe» означает «покой», «мир». Рукопись для этого в нашем владении и написана почерком Спайса. Это слово во вторник утром появилось в «Арбайтер-Цайтунг» и в двойном интервале, с акцентом под ним, перед ним и позади него. Это означало «войну». Они поняли это; и Энгель ссылается на Фишера на встрече и он говорит: «Разве это не приказ Северо-Западной группы?» Это другая группа для заговора и измены. Фишер сказал «Да». Как я информирован, Фишер предпринял попытку отнести слово обратно в офис «Арбайтер-Цайтунг» и вставить его. Фишер был бригадиром офиса «Арбайтер-Цайтунг» в то время. Он отнес слово обратно, я предполагаю. Спайс написал его, сделал двойной интервал, сделал его эмфатическим, и они были готовы к войне».

«Но это было еще не все. Кто-то должен был изготовить бомбы. Линг был там и сказал, что сделает их. Он был бомбометателем анархистов, и мы обнаружили и проследили до него по меньшей мере двадцать две такие адские машины, одна из которых перешла из его рук к человеку, бросившему ее на площади Хеймаркет. Я докажу вам с абсолютной убежденностью, что Линг изготовил бомбу, убившую полицейских, и покажу вам, что это была его бомба, изготовленная исключительно им самим. Линг жил в доме № 442 по Седжвик-стрит, занимал комнату в доме Зелигера. Зелигер также фигурирует в этом обвинительном заключении по делу об убийстве. Он не находится под судом. Я пока не готов сказать, будет ли штат использовать его в качестве свидетеля или нет. У меня будет предложение по этому поводу в ближайшее время».

«Линг должен был изготовить бомбы. Энгель разработал план и намеренно повторял его снова и снова, чтобы не возникло никаких ошибок. Итак, в чем заключался план? В том, что эти заговорщики должны были на следующую ночь, или до наступления ночи, отправиться к дому Линга и получить от него бомбы. У него уже было шестнадцать половинок, или восемь целых бомб. Но он хотел больше, и во вторник днем их должны были начинить динамитом».

«А что дальше? Затем этих людей проинформировали, где они могут их получить, и он должен был отправиться, как он и сделал, вечером, между семью и восемью часами, в зал Неффа, по адресу Клайборн-авеню, 58. Они приступили к работе. Там Зелигер помогал начинять бомбы в тот день. Линг был там. Линг ушел днем. Он не оставался там все время, но вернулся снова. Я не думаю, что Линг был на Хеймаркете в ту ночь; возможно, он и был там, но я не думаю. Его роль в программе — часть которой была выполнена — заключалась в том, чтобы предоставить бомбы и выполнить работу в другом месте».

«Теперь, господа, просто взгляните на этот план, и это тот самый план, который, как сказал Энгель, должен был быть выполнен. Они должны были получить эти бомбы; некоторые из них должны были находиться на площади Хеймаркет, где проходил этот митинг; и на этом митинге, заметьте, на этом конспиративном собрании программа состояла в том, чтобы присутствовало не менее двадцати пяти тысяч рабочих; чтобы они не проводили митинг внизу на площади, а вышли на улицу, потому что, находясь там на большом открытом пространстве, полиция могла нагрянуть на них и всех разогнать; они должны были отойти туда, где были переулки, вместо того чтобы проводить митинг здесь, где он был объявлен. Видите, здесь два квартала. Вместо того чтобы проводить митинг на этом широком месте здесь (указывает на карте), они должны были провести его здесь; и именно это обсуждалось там в ту ночь на конспиративном собрании, относительно целесообразности проведения его здесь, где полиция могла загнать их в угол. Затем эти лица с бомбами должны были рассредоточиться по разным частям города. Они должны были уничтожить полицейские участки; они должны были бросать бомбы в каждый патрульный фургон, который видели направляющимся к площади Хеймаркет с полицейскими. Они, конечно, ожидали, что там, на площади Хеймаркет, будет потасовка. Там должна была быть брошена по крайней мере одна бомба, а возможно, и больше, и это вызвало бы полицию; но с полицией нужно было разобраться, им нельзя было позволить проехать, и они должны были быть уничтожены, полностью стерты с лица земли бомбами в других частях города. И Линг ходил той ночью с бомбами в кармане и хотел бросить их в патрульный фургон, и только друзья удержали его. И они должны были устроить пожар в районе Уикер-парка — какое-то здание должно было быть подожжено с целью привлечь полицию в том направлении и рассеять их. Другие должны были взять на себя другие части города и сжечь их, чтобы они были уничтожены».

«Теперь это звучит так, будто это какая-то небылица. Но именно об этом Шпис говорил годами; именно об этом Парсонс говорил годами; именно это он так мужественно пришел услышать снова в суде, опираясь на руку ученого адвоката с другой стороны».

«Тот митинг в ту ночь принес великие результаты. На Хеймаркете была брошена бомба, семь человек убиты и многие другие ранены. Мне нет необходимости вдаваться в дальнейшие подробности этого заговора. Он был выполнен до последней буквы».

«Теперь, господа, есть еще один маленький шаг в этом деле, на который я хочу обратить ваше внимание. Когда распространялась листовка "Месть", Фишер, сразу после этого, и на конспиративном собрании — Фишер является старшим печатником "Арбайтер-Цайтунг" и близким другом Шписа и всех этих людей — Фишер должен был дать объявление, чтобы обеспечить приход нужного количества людей на этот митинг, и он составил объявление, и оно было напечатано. Он заказал двадцать тысяч. Это объявление будет представлено вам в качестве доказательства. В этом объявлении содержался призыв к "Мести" и "Большому митингу рабочих на площади Хеймаркет во вторник вечером". Теперь вы видите, что "Ruhe" появилось. Заговор был полностью завершен; все было организовано; оставался только один шаг — собрать там рабочих, потому что, слава Богу, не все рабочие участвовали в этом заговоре. Лишь немногие были в нем. Это делает им честь, господа; и в ходе моего расследования по этому делу я стал больше уважать рабочего человека, чем раньше. Рабочий как класс — человек честный, и когда он увидел листовку "Месть" и призыв "к оружию", он остался дома. Фишер напечатал объявление, и последнее предложение гласит: "Рабочие, приходите вооруженными". Но это было уже слишком для Шписа; это было слишком близко к дому. После того как было напечатано около пяти тысяч этих листовок, Шпис приказывает вычеркнуть это предложение; но все двадцать тысяч были распространены, причем с ведома Шписа. Шпис готовил алиби».

«Во вторник вечером, по адресу Пятая авеню, 107, состоялось собрание этих заговорщиков, этих анархистов, того, что называется американской группой, к которой принадлежат Парсонс, Филден и, полагаю, Шпис, а также некоторые другие. Оно проходило по адресу Пятая авеню, 107. Это офис "Арбайтер-Цайтунг". Они были там во вторник вечером. Парсонс, конечно, был на Халстед-стрит, но все же, казалось, стремился уйти и отправиться на это другое собрание на Южной стороне. Он отправился туда. Митинг был объявлен для большого числа рабочих. Рабочие не явились в сколько-нибудь значительном количестве. Между Халстед и Десплейнс сотни людей ходили взад и вперед, удивляясь, почему митинг не состоялся. Он был назначен на половину восьмого; они рассчитывали спровоцировать дело в половине восьмого, потому что, в соответствии с "Ruhe" и другими декларациями, и в соответствии с договоренностью Энгеля, Линга и Фишера на конспиративном собрании, они должны были начать свою работу в других частях города около восьми часов, так как они ожидали, что полиция спровоцирует конфликт — они спровоцируют конфликт, прибыв около восьми часов, или между половиной восьмого и восемью. Были объявлены хорошие ораторы, однако имен не называлось. Шпис сам отправился туда в ту ночь, бродил вокруг, казался беспечным, прошел сюда со своим другом Шнаубельтом, до другой улицы — со Швабом тоже. Шваб в конце концов ушел и направился к Дирингу. Они маршировали там взад и вперед, и наконец Шпис возвращается сюда на угол и открывает митинг, и говорит, когда открывает его: "Мы не будем перекрывать эту дорогу на Рэндольф-стрит, а пойдем сюда". Так он добрался туда, где, как он всегда говорил, они будут, прямо над пересечением улиц. Они забрались там на фургон, и Шпис открыл митинг».

«Теперь, господа, мы дошли до митинга. Я постарался изложить вам в своего рода историческом ключе, как все это привело к событиям, не называя конкретно доказательств. Я сказал вам, что мы докажем заявления этих людей, сделанные бесчисленное количество раз, о динамите и бомбах, об уничтожении собственности и уничтожении полиции. Мы попытаемся это сделать. Нет необходимости уточнять или говорить, что скажет каждый отдельный свидетель».

«Ниби снова и снова поддерживал кровопролитие и беспорядки, хотя из всех заданных вам вопросов могло показаться, что он известен как один из этих миролюбивых, спокойных, тихих организаторов рабочих».

«Рабочие не пришли в сколько-нибудь значительном количестве. Там, вероятно, не было и двух тысяч человек в любое время, даже рано вечером. Там не было достаточно людей, чтобы устроить бунт. Они не могли устроить бунт с таким малым числом, и они были вынуждены заставить кого-то выступить, чтобы удержать тех, кто был; они расходились — уходили. Теперь, Шпис был там. Он тот человек, я думаю, который знал о "Ruhe"; я думаю, что он сам заявит — я думаю, другие заявят — что они знали обо всех обстоятельствах "Ruhe" и о том, что они собирались делать. Я думаю, доказательства покажут, что он знал обо всем заговоре. Он не остановил его. Они попытаются показать, что он пытался. Теперь я хочу, чтобы вы внимательно следили за этим. У нас будет что сказать по этому поводу как основа всего этого. В мире никогда не было великого преступника, особенно если он был трусом, который, если он брался за совершение великого преступления и хотел скрыть себя, не готовил бы алиби. Парсонс, Филден, Шваб, Ниби и Шпис подготовили это алиби. Они собирались позволить этим трем другим людям пострадать, позволить человеку, который бросил бомбу, пострадать; но они, которые годами учили использовать динамит, годами просили людей бросать бомбы — они, после того как бомба была брошена, собирались сказать, что они вообще не несут ответственности».

«Теперь, на том митинге, Шпис вернулся сюда и открыл митинг. В самом способе, которым он его открыл, было некое значение. У нас все будет здесь. К счастью, один из газетных репортеров — мистер Инглиш из "Трибьюн" — стоял там в пальто, с руками в карманах, не осмеливаясь вынуть свою бумагу, и записывал каждую минуту всего, что было сказано — писал стенографически, держа руку в кармане, то, что они говорили, насколько мог. Шпис открыл митинг здесь, возле переулка. Там стоял фургон, на котором они стояли и с которого выступали. Шпис обнаружил, что митинг собирается разойтись; не будет никакого вмешательства со стороны полиции в какой-либо степени, если только они не смогут удержать эту толпу там. Поэтому он посылает Бальтазара Рау в офис "Арбайтер-Цайтунг", где находилась американская группа. Теперь, откуда он знал, что они там? Они отправились в офис "Арбайтер-Цайтунг", чтобы заставить Парсонса, Филдена и остальных прийти и выступить на митинге, и они пришли, и мы представим то, что они говорили — где речи были подстрекательскими, обличительными, взывающими к кровопролитию — все в таком духе».

«Господа, я назвал нескольких из этих людей трусами. Показания покажут, что они таковыми и являются. Я скорее склонен думать, что Филден, хотя он и анархист, — единственный человек во всей этой толпе, который стоял на своем в ту ночь».

«История с бросанием этой бомбы показывает, что полиция вмешалась не слишком рано. Господа, по нашему скромному мнению, рассмотрев это дело со всех сторон, инспектор Бонфилд, хотя и печально думать, что жизни были погублены, — я думаю, инспектор Бонфилд сделал самое мудрое, что только мог сделать, вызвав туда полицию в ту ночь, как он это сделал. Если бы он этого не сделал, это пришлось бы сделать на следующую ночь, или через одну, и вместо семи бедных погибших людей их были бы сотни, возможно, тысячи. Я повторяю, к чести Бонфилда и полиции, я хочу, чтобы было понятно, что на том митинге это было самое мудрое, что когда-либо случалось с этим городом, хотя это может показаться жестоким в свете того факта, что семеро погибли. Сотни и, возможно, тысячи были спасены. Анархию проповедовали и к ней призывали месяцами; она почти пришла со своей деморализацией, и сила и мужество полиции спасли город».

«Около десяти часов, согласно донесениям, поступавшим Бонфилду, как будет видно из доказательств, подстрекательские высказывания этих американских граждан, этих людей, убедили Бонфилда, что митинг должен быть разогнан. Он был мудр. Он прошел туда со своим отрядом полиции, и, господа, ни у одного полицейского, кроме командира впереди, не было оружия в руках. Они маршировали туда плечом к плечу, перекрывая всю улицу, и подошли к фургону. Филден кричал на полицию, говоря о "кровавых псах", когда они приближались, потому что он стоял к ним лицом, когда говорил. Он, вероятно, увидел их, когда они завернули за угол. Они построились здесь (указывает на карте), в этом дворе здесь, и вышли на улицу на Десплейнс, занимая почти всю ширину улицы, лицом вниз — то, что мы можем назвать вверх по Десплейнс-стрит, на север, туда, где проходил этот митинг. Митинг проходил в районе того переулка. Вся эта собственность здесь, повсюду там, — это фабрика Крейна — R. T. Crane & Co. Здесь переулок, который проходит здесь. Игл-стрит здесь, и, конечно, здесь Лейк, а здесь Рэндольф. Филден выступал; полиция подошла к фургону; капитан Уорд подошел к толпе и сказал им, что приказывает им, именем народа штата Иллинойс, уйти, оставить место, разойтись. Он сделал обычное установленное законом заявление. Филден сошел с фургона и сказал: "Мы мирные", так что это было слышно на большом расстоянии вокруг него. В этот момент человек, который мгновение назад был на фургоне, подошел к углу того переулка, зажег бомбу и бросил ее в полицию. Филден сошел с фургона и начал стрелять. Он единственный, я говорил вам, из всей толпы, в ком есть элементы героя; он был готов стоять на своем. Остальные бежали. Парсонс никогда в жизни не сделал ничего мужского, как и остальные. Они не за закон; они против закона. Хотя Филден против закона, у него хватило английского упрямства стоять там и стрелять, и он стрелял из-за фургона, пока наконец не исчез».

«Я изложил вам подробно немалую часть доказательств. Я сказал вам, что причина, по которой я это сделал, была не только для вашего просвещения, но и для того, чтобы эти господа знали, что мы намерены доказать. Нам нечего скрывать, нам нечего прятать. Мы ожидаем столь же честного изложения от них относительно их дела».

«У меня есть еще только пара слов к вам, господа. Помните, господа, что этот митинг был назначен на половину восьмого. Полиция не появлялась до половины одиннадцатого. Прошло почти три долгих часа — около половины одиннадцатого, между десятью и половиной одиннадцатого. Бомбометатели пали духом. Те лица, которые были расположены в разных частях города, не получили сообщения, потому что заговор включал в себя тот факт, что шпионы должны были быть размещены там, чтобы распространить слово, а затем должно было продолжаться это разрушение. Полиция пришла так поздно, и так много людей ушло, что это было абсолютно близко к тому, чтобы стать фиаско. Они готовились к этому месяцами. Заговор был ясно заявлен и установлен. Единственное, что им было нужно, — это толпа. Толпа не пришла. Полиция не вмешалась, и наконец, в последний момент, вмешавшись, большинство тех, кто был там, ушли. И была еще одна вещь. Эти люди, которые были заинтересованы в бросании бомбы, были парализованы, несмотря на их стрельбу, отношением полиции, которая стояла там; и во всем моем допросе этих людей, спрашивая каждого из них, насколько я мог, что они делали там в ту ночь, я не нашел ни одного человека, который бы побежал. Они стояли там и стреляли в этих негодяев, которые поливали их с обеих сторон улицы залпом выстрелов из пистолетов. Одна бомба была подожжена и брошена, и в тот самый момент, когда это произошло, ни один полицейский с дубинкой — едва ли один — ни один полицейский с пистолетом в руке, но каждый стоял там, ожидая приказов. Бомба была брошена, и стрельба началась с обеих сторон полицейских и из толпы, и только от них. Полиция не сделала ни единого выстрела, пока многие из их людей уже не пали замертво».

«Я попытаюсь показать вам, господа, кто бросил бомбу, из этого места (указывает на карте). Я сказал вам, что бомба, которая была брошена, была изготовлена Лингом. Я докажу это».

«У меня есть еще одно предложение к вам. В мире никогда не было заговора, малого или великого — ни одного заговора, когда-либо установленного в мире, для которого не требовался бы какой-нибудь заговорщик, чтобы дать первую информацию о его существовании и его целях. Я хочу, чтобы вы были осторожны, господа, в отношении несправедливой критики любого члена того заговора, который первым дал нам идеи о нем и его целях. Зелигер дал нам информацию, первую информацию, которая привела к знанию об этом ужасном заговоре, привела к знанию фактов, относящихся к нему. Я сказал вам, мы можем не использовать Зелигера; но я говорю вам это, господа, что ни один заговорщик, помещенный на свидетельскую трибуну штатом, не будет помещен туда без того, чтобы мы могли сделать что-то для подтверждения его показаний; и даже если мы этого не сделаем, мне еще предстоит узнать человека, который осмелится сказать, что этого заговора не существовало. И что касается этого как вопроса права, когда заговорщик или соучастник заговора дает свои показания в суде, вы имеете право отклонить их, если пожелаете. Но, господа, прежде чем вы отклоните их, суд просто проинструктирует вас в отношении показаний заговорщика, что его показания должны рассматриваться как показания любого другого свидетеля, и что вы имеете право учитывать его достоверность ввиду того факта, что он является соучастником заговора».

«Это обвинительное заключение по делу об убийстве, серьезное обвинение. Согласно нашему статуту, присяжные определяют наказание. Если это убийство, наказание составляет не менее четырнадцати лет; это может быть пожизненное заключение; это может быть смертная казнь. За непредумышленное убийство, более низкую степень убийства, согласно нашему статуту, который несколько отличается от статутов в других штатах, наказание составляет любое количество лет тюремного заключения и может быть пожизненным. Обвинительное заключение по этому делу — за убийство. Здесь много пунктов обвинения, но главное — это пункт обвинения этих людей в убийстве. Теперь, в деле такого рода, как и в любом деле об убийстве или любого другого рода, нет необходимости, чтобы лицо, совершившее точное и конкретное преступление — например, человек, который бросил бомбу, — вообще присутствовало в суде. Ему даже не обязательно быть обвиняемым. Вопрос, который вы должны решить, установив, что убийство было совершено, — не только кто это сделал, но кто несет за это ответственность, кто подстрекал к этому, содействовал этому или поощрял это? В этом деле нет вопроса права».