«Ответ на пасквиль, недавно напечатанный под заглавием «Письмо месье де Кро лорду —»»

ОТВЕТ

НА ПАСКВИЛЬ, НЕДАВНО ОПУБЛИКОВАННЫЙ

ПОД ЗАГОЛОВКОМ «ПИСЬМО МЕСЬЕ ДЕ КРО ЛОРДУ ----»

Il n' point de plus courte vie que celle d'un mauvais livre. Г-н Вожла.

ЛОНДОН, напечатано для Рэндала Тейлора близ Стейшнерс-холла, 1693 г.

Ответ на недавний пасквиль под заголовком «Письмо месье де Кро» и т. д.

Автор «Мемуаров» имел столь мало оснований опасаться за свою репутацию — как дома, так и за рубежом — из-за слабых потуг месье де Кро в его недавней пустяковой инвективе, что, если бы не настойчивые просьбы некоторых друзей, не желавших, чтобы столь жалкий писака остался безнаказанным, он никогда бы не снизошел до суровой епитимьи — потратить на него целый час. Лишь их мольбам, а не собственному желанию, читатель обязан появлением следующих замечаний, которые, служа оправданием тех конкретных пассажей в «Мемуарах», против которых столь яростно выступает г-н де Кро, попутно раскрывают ряд интриг, доселе не столь хорошо известных или понятых.

Хотя мы можем с уверенностью признать, что для любого человека является своего рода унижением оказаться под ударом остроумца, все же это бесконечно более терпимо, нежели подвергнуться нападкам злобы, состоящей сплошь из флегмы и тупости. «Æneæ magni dextrâ cadis» — было сказано в качестве утешения юному Лавзу, когда он пал от руки того прославленного героя. Когда мы вынуждены вступить в публичное противостояние, есть некоторое утешение в том, чтобы сразиться с доблестью и честью: в таком случае можно обрести репутацию, если выйти победителем; но быть вынужденным выйти на арену со слабым, бесславным и презренным противником — это нечто прискорбное; здесь невозможно проявить ни мастерства, ни ловкости в отражении его выпадов, и нет никакой славы в достижении победы.

Безусловно, в мире еще не появлялось сочинения, столь мало выполняющего то, что оно, по-видимому, обещает на титульном листе, столь ничтожного и бесцельного, и, короче говоря, столь недостойного высокого звания своего автора, который столь часто берется наставлять нас, что «великий государь и король не погнушался использовать его в качестве государственного советника», как это сумбурное, бессвязное, бездумное письмо. Но, возможно, некоторые из его сторонников заявят, что искренность того, о чем он претендует поведать, может искупить все остальные его явные недостатки, поскольку, пользуясь его собственным высокопарным выражением, наш монах-дезертир изволит заверить нас (стр. 9), что «единственным героем его произведения будет Истина». И действительно, дело было бы несколько поправлено, если бы это было так; но в силу определенных соображений, известных лишь ему самому, наш автор письма был столь любезен к своему герою, что не доставил ему ровным счетом никаких хлопот. Впрочем, этот забавный пассаж напоминает мне об одном человеке в судейской мантии, который вскоре после Реставрации, когда написание пьес было в большей моде, чем ныне, вознамерился пригрозить сцене своей пьесой; а поскольку герой является весьма необходимым ингредиентом во всех или, по крайней мере, в большинстве сочинений подобного рода, он задумал снабдить себя героем, который должен был творить чудеса, разбивать армии, очаровывать дам и производить столь же значительное впечатление, как любой герой, посещавший мир за многие века. После того как он тешил себя несколько месяцев этим мучительным предприятием, один его друг случайно расспросил его об этом предмете и поинтересовался, какого прогресса он достиг в своей пьесе и как поживает его герой. На что бедный джентльмен ответил, что с ним приключилось некое несчастье, которое положило конец этому делу. Короче говоря, после утомительных расспросов он сообщил ему, что по несчастливой случайности убил своего героя в первом акте и поэтому, хоть убей, не знает, как продвигаться дальше. Это было сделано честно и вежливо со стороны нашего джентльмена. Он выкроил столько работы для своего героя в первом акте, что не оставил ему ничего делать во всех остальных; и поэтому был вынужден устранить его в целях самообороны; но месье де Кро даже не вводит своего героя ни в один абзац своего письма: он, правда, грозится вывести его на сцену рано или поздно, но, несмотря на это, держит его столь же невидимым, как сказочное сокровище, и его герою во всем произведении отведено не больше места, чем одному из «mutæ personæ» в античной драме.

Месье де Кро изволит адресовать свое письмо некоему знатному лорду «in nubibus», ибо он нигде не находит случая назвать его по имени, и это, безусловно, было сделано не с иной целью, как только для того, чтобы лучше порекомендовать свою безделицу читателям. Он признает (стр. 3), что сэр У. Т. — человек, обладающий некоторыми достоинствами, и что он долгое время был занят в весьма важных делах, но затем с присущей ему самоуверенностью утверждает, что «он знал очень мало о секретных замыслах покойного короля Англии». Сэр У. Т. нигде в своих «Мемуарах» не претендует на то, что знал подноготную всех придворных интриг, которыми с таким искусством управляло тогдашнее влиятельное министерство; более того, он поздравляет себя с удачей, что никогда не был посвящен в них; и хотя из ряда примечательных обстоятельств у него есть все основания подозревать, что некоторые вещи задумывались не столь честно, как это открыто декларировалось, все же он не видит причин, почему они не должны были доверять ему в любых случаях, касающихся чести его государя или истинных интересов королевства: а что касается остального, то он считает величайшим комплиментом, который министерство когда-либо делало ему, — не раскрывать их ему.

«Принимая это во внимание, — говорит месье де Кро (стр. 4), — у меня не было большого любопытства читать «Мемуары», поскольку я справедливо рассудил, что автор не способен дать мне сколько-нибудь сносное прояснение в раскрытии столь многих тайных интриг, которые велись в тот момент. А кроме того, — продолжает он, — у меня были основания сомневаться, не были ли эти «Мемуары» главным образом задуманы как панегирик самому себе и очернение репутации нескольких лиц высокого ранга и достоинства, ибо, — добавляет он, — я был особенно хорошо знаком с гордыней сэра У. Т., который воображает себя самым мудрым и способным политиком своего века». Если сэр У. Т. — то тщеславное и злобное животное, каким его изображает месье де Кро, то он здесь торжественно обещает ему, что никогда не придет к нему учиться ни смирению, ни хорошим манерам; и если он был суров к кому-либо из великих мужей, бывших тогда в моде, то он сделал не больше того, что почти каждый в стране делал с тех пор. Он просто довольствуется удовлетворением от того, что был в некоторой мере полезен своему королю и стране; и поскольку он не составил своего состояния за счет ни того, ни другого, он полагает, что может законно упоминать о своих заслугах без ужасного преступления хвастовства или тщеславия.

Но чтобы показать миру, что в сердце месье де Кро нет злобы, а он действительно желает добра сэру У. Т., он снисходит (стр. 5) дать ему здравый совет и предлагает образцы для подражания. С этой целью он рекомендует ему прочесть «Мемуары» Вильруа, «Переговоры» Жанена и письма кардинала д'Осса, во всех которых царит дух искренности и скромности. Сэр У. Т. никогда не претендовал на то, чтобы ставить себя в один ряд с любым из этих прославленных лиц; он не чужд их заслуг или характера, но опасается, что месье де Кро предложил ему модели, которым сам никогда не намерен следовать. Не книготорговец сэра У. Т. назвал его «одним из величайших людей этого века», как лживо намекает месье де Кро (стр. 5), а преподобный прелат нашей церкви, который опубликовал «Мемуары» без согласия или ведома автора; и который в своем обращении к читателю называет его не «Un des Grands Hommes de ce Siecle», как злонамеренно напечатал месье дю Кро, а лишь «украшением учености и своей страны»: так что, поскольку это ни для кого в Англии не является тайной, он удивляется, как некоторые люди умудряются делать такие ляпы по этому поводу в Голландии. Но по этому и нескольким подобным примерам любой человек может легко догадаться, какие знаменитые подвиги месье де Кро намерен совершить с помощью своего героя.

Чтобы подтвердить обвинение в самонадеянности, которым месье де Кро попрекает автора «Мемуаров», он цитирует пассаж (стр. 6), который случайно нашел при первом открытии его книги; и заверяет своего знатного лорда, что не сомневается в своей способности в скором времени представить несколько других, имеющих тот же смысл: «Переговоры, которыми я управлял в Гааге, в Брюсселе и в Ахене, и спас Фландрию из рук Франции в 1668 году, заставили их поверить, что я имел некоторый кредит у испанцев, а также в Голландии». Действительно, в том виде, как он процитировал этот пассаж, любой поверил бы, что вся слава и заслуга сохранения Фландрии целиком и полностью принадлежат поведению сэра У. Т.; и с этим ложным следом месье де Кро несется весьма яростно, рассуждает о воздвижении статуй, о неблагодарности Испании и Голландии, с обилием других горьких вещей, которыми его в изобилии снабжает его негодование во все времена. Но наше утешение в том, что этот пассаж в оригинале вовсе не столь преступен и высокомерен, как хотелось бы нашему торговцу письмами; и поэтому, возможно, будет не «mal à propos» процитировать его честно. [А] «Это, я полагаю, дало некоторый повод для того, чтобы меня снова назначили на это посольство, ибо считалось, что я имею некоторый кредит в Испании, а также в Голландии, благодаря переговорам, которые я ранее вел в Гааге, Брюсселе и Ахене, благодаря которым оставшиеся части Фландрии были спасены из рук Франции в 1668 году». В первой цитате выглядит так, будто ведение сэром У. Т. договора полностью обусловило сохранение Фландрии, тогда как в последней, если она получает верное толкование, не имеется в виду ничего иного, кроме того, что переговоры в вышеупомянутых местах, в которых сэр У. Т. принимал участие наряду с другими министрами, действовавшими там, спасли Фландрию от гибели. Если мы можем верить месье де Кро, он решительно скажет нам (стр. 8), что вся заслуга и слава мира, как и Тройственного союза, должны по справедливости быть приписаны великодушной решимости и постоянству Генеральных штатов, которые использовали по этому случаю министра, который значительно превосходил сэра У. Т. в благоразумии, опыте и всех способностях. Сэру У. Т. не в чем упрекать месье де Кро по этому последнему пункту (хотя, как он уверен, никому не стало хуже от его клеветы, так он думает, что никому не стало лучше от его похвал), и он не лишен понимания того, какую великодушную роль сыграли Генеральные штаты в этом важном конъюнктурном моменте, когда общественное спокойствие всей Европы столь сильно зависело от их решений и поведения: только он считает несправедливым, что Англии не должно быть позволено иметь хотя бы малейшую долю в повороте этих дел, и что министры столь могущественной короны должны быть обойдены молчанием без какого-либо упоминания или признания, как если бы они считались за рубежом за простые нули.

[А] «Мемуары», стр. 30.

После того как этот приступ страсти проходит, погода начинает проясняться у нашего автора, и в этот промежуток он осмеливается сообщить его светлости (стр. 8), что он отнюдь не намерен в этом месте рассматривать «Мемуары» сэра У. Т. до самой глубины; нет, он выберет для этого какой-нибудь лучший случай, и тогда, если Бог сохранит ему жизнь и здоровье, он честно обещает ему том замечаний, по крайней мере, такой же величины, как книга сэра У. Т. Те лица, которые хоть сколько-нибудь знакомы с истинным характером месье де Кро, не нуждаются в том, чтобы им сообщали, что он обещает великие вещи, а выполняет ровным счетом ничего. Это неудачное откладывание своих обид до более подходящего случая (хотя несомненно, что он никогда не сможет встретить более подходящего, чтобы разгрузиться от них) выглядит как выдвижение возражений против места дуэли, когда человек должен встретить своего противника со шпагой в руке на поле боя. По обычному благоразумию он должен был бы погасить часть долга сейчас, и тогда мир был бы столь любезен, что поверил бы ему на слово в отношении уплаты остального. Как бы то ни было, пусть этот ужасный день наступит как можно скорее, сэр У. Т. не испытывает никаких мук при мысли о нем: ибо пусть наш месье испишет хоть воз книг, если ему угодно, это печальная, но неоспоримая истина, что в его власти не причинить ими вреда ни одному живому человеку, кроме своего книготорговца.

«Если бы у меня было тщеславие, как у него, — говорит скромный, самоотверженный месье де Кро (стр. 8), — печатать свои мемуары при жизни, у меня теперь есть очень весомый предлог сделать это». Ну, безусловно, в этом мире из-под пера государственного советника и все такое не выпадало столь неосторожного пассажа! Ибо кто теперь когда-либо будет приведен к мысли, что месье де Кро знаком с интригами других людей и, следовательно, способен писать мемуары, если он — сущий чужак у себя дома и столь совершенно не знаком с самим собой. «Если бы у меня было тщеславие»; нет, никогда не бойся этого, просто каждое утро заглядывай в некую вещь, называемую зеркалом, и ты сможешь с чистой совестью сказать «доброе утро» одному из самых совершенных образцов тщеславия во Вселенной. Но еще раз: «Если бы у меня было тщеславие, как у него», имея в виду сэра У. Т. Какой повод был у месье де Кро публиковать столь несправедливую и завистливую клевету, никто не может сказать, кроме него самого; ибо если бы он проконсультировался либо с посланием преподобного издателя к читателю, либо с посланием сэра У. Т. к своему сыну, или, наконец, поддерживал хоть какую-либо переписку со своим старым знакомым в Англии, для него было бы невозможно совершить столь грубую, столь непростительную ошибку. Все или любая из этих вещей, безусловно, убедили бы его, что сэр У. Т. знал о публикации «Мемуаров» не больше, чем его неблагородный противник месье де Кро.

Ну, но чтобы преследовать его в его грезах: «Я бы опубликовал, — говорит наш смертельный враг тщеславия (стр. 9), — более справедливые и более солидные мемуары, чем это сделал сэр У. Т., если бы у меня было какое-либо желание появиться в печати»; и все же, чтобы увидеть, какой странный дух противоречия овладевает некоторыми людьми, он добавляет в самых следующих строках: «Не то чтобы я имел самонадеянность воображать себя более способным к выполнению такого предприятия, чем он». Во-первых, он провозглашает всему человечеству, что он более пригоден писать справедливые и солидные вещи, чем сэр У. Т., а во-вторых, не успев произнести слова, он не был бы виновен в столь большой самонадеянности, чтобы считать себя более квалифицированным для такого предприятия, чем сэр У. Т. Если в этом бессмысленном, непоследовательном пассаже есть какой-либо смысл, он сводится лишь к следующему: а именно, что человек может писать более справедливо и солидно, чем другой (как, например, месье де Кро (если вы поверите ему на слово) может писать более справедливо и солидно, чем сэр У. Т.), и все же, в конечном счете, обладая этими двумя качествами, не способен писать лучше, чем тот, у кого нет ни того, ни другого. Писать «справедливо» и «солидно» — это не таланты месье де Кро; и поэтому он решил отомстить им.

То, что следует далее, чрезвычайно удивительно. «Всякий раз, когда я берусь за перо, — говорит месье де Кро (стр. 9), — я буду писать без любезности, без лести, без страсти»: странно, что он не добавил «без смысла и значения». Нет сомнения, что месье де Кро будет писать без любезности, пусть он начнет, когда захочет; до этого мы охотно верим ему: но что он когда-либо будет убежден отречься от двух самых дорогих ему качеств — лести и страсти — это несколько трудно переварить. Это правда, он обещает прекрасные вещи на всем протяжении, но все еще столь недобр к самому себе, что дает нам лишь очень слабые надежды, что он не забудет сдержать свое слово. И для осуждающего мира вполне естественно не обращать внимания на то, что обещает человек, особенно если он сам не обращает на них внимания. В этом маленьком, незначительном письме, как бы оно ни было коротко, он позаботился проявить как свою лесть, так и свою страсть; и если для него было невозможно написать четыре листа, не призвав их обоих на помощь, можно ли предположить, что он может написать шестьдесят без их примеси? Более того, — продолжает добродушный месье де Кро, — я не выражу ни малейшей страсти, нет, даже не против сэра У. Т., но окажу ему любезность наставить его во множестве вещей, которые он, бедный человек, исполнил, не зная истинной причины, почему его побудили их сделать». Это проявление доброй натуры, которое сэр У. Т. мало ожидал получить от руки своего противника, и по этой причине очень сомневается в его продолжении. Возможно, как было намекнуто ранее, двор мог использовать сэра У. Т. в некоторых делах, не посвящая его в истинные основания и мотивы; и очевидно, что сэр У. Т. нигде этого не отрицает. Однако, если месье де Кро будет столь любезен, что даст ему истинное прояснение этих вопросов, он обещает принять это со всей должной благодарностью и почтением.

«Я не получил эти сведения, — говорит месье де Кро (стр. 9), — будучи государственным советником короля Карла II». Как же тогда во имя чуда он их получил? «А благодаря тому, что имел счастье в течение нескольких лет занимать не последнее место в доверии некоего министра, который в нескольких случаях последнего значения был, так сказать, «primum mobile» того поведения, которое удивило всю Европу». Это скверный комплимент памяти короля Карла (которого, несмотря на все это, де Кро претендует по-прежнему почитать) — сказать миру, что месье Барийон (ибо это первая буква имени этого некоего министра), посол иностранного государя и человек, вовлеченный в интересы, явно противоположные интересам Англии, знал о его делах больше, чем любой из его собственных подданных и тайных советников. Вся нация, действительно, убеждена, что наш двор в тот момент находился под слишком сильным влиянием французских советов; но немногие поверят, что французы знали о наших собственных делах больше, чем мы сами. Их взятками и постоянным вниманием к тогдашнему правящему министерству, мы допускаем, они могли знать столько же, сколько мы, но вряд ли больше, если только не будет доказано, что мы делали их дела слепо, точно так же, как сэр У. Т. вел несколько переговоров для короля Карла, не зная причин и оснований для них. Как мы уже заметили, это не новость для нашего могучего государственного деятеля — противоречить самому себе, и он делает это «trés grossiérement» в этом частном случае. Здесь он сообщает нам, что обязан всеми своими сведениями своим частым беседам с месье Барийоном; а немного ниже, где мы, возможно, рассмотрим этот вопрос более внимательно, нам говорят (стр. 29), что этот посол прибыл в Лондон лишь спустя несколько лет после его прибытия туда, и что тогда он никогда не поддерживал с ним никакого общения «au prejudice de son devoir», т. е. в ущерб своему долгу. Теперь, как месье де Кро, будучи государственным советником короля Карла II, мог быть невежественен в отношении нескольких важных дел, касающихся этого государя, но как доверенное лицо месье Барийона должен был быть посвящен в них, и при этом все это время сохранять свой «долг» нетронутым, — это противоречие, которое может быть примирено никем иным, кроме той стороны, которая его создала.

Таким образом, показав, откуда он заимствовал свои материалы, месье де Кро весьма серьезно заверяет своего знатного лорда (стр. 11), что «после его смерти, несомненно, а возможно, и при жизни (ибо увы, бедный джентльмен, он никогда не знал своего собственного мнения дольше четверти часа), его мемуары появятся публично, и там он раскроет множество вещей, истина о которых доселе скрывалась с таким искусством и ловкостью». Господи, какое невыносимое количество дерзости и шума мы уже имели по поводу предполагаемых сочинений месье де Кро. Прежде всего, он обещает (стр. 8) напечатать книгу замечаний на «Мемуары» сэра У. Т., и эта книга должна быть, по крайней мере, такой же полной, как «Мемуары». Во-вторых (стр. 9), он обещает посетить мир книгой своих собственных мемуаров, в которой (посмотрите, как странно дети и книги иногда вырождаются от своих родителей) не будет ни одного слова любезности, ни лести, ни малейшей крупицы страсти. Более того, что более примечательно, она раскроет несколько важных, но скрытых истин; она отпрет кабинеты государей; она вывернет наизнанку Уайтхолл и Версаль и, короче говоря, выйдет с сотней других преимуществ, чем когда-либо могла похвастаться любая книга до нее.

Но что вы скажете ему, если после всего этого парада и хвастовства он никогда не опубликует свои «Мемуары»; ибо, честное слово, дело крайне сомнительное. Можно ли вообразить, что человек христианского нрава и склада месье де Кро когда-либо будет причастен к чьей-либо гибели, а особенно к гибели великого государственного министра, которому нельзя ни в чем упрекнуть (стр. 12), кроме как в слепом повиновении воле короля, его господина? Нет, нет, он далек от того, чтобы преследовать уничтожение кого-либо, пусть даже самого большого врага ему; и поэтому, поскольку его «Мемуары» «несомненно» (это его собственное выражение, там же) произведут столь трагический эффект, нет сомнения, что его можно легко убедить подавить их. Кроме того, что может послужить для подтверждения нас далее в этом мнении, он торжественно заявляет (стр. 12), что по-прежнему сохраняет глубокое уважение к памяти покойного короля и что он имеет большое уважение к нескольким лицам высокого ранга, которые даже в наши дни глубоко заинтересованы в том, чтобы он держал язык за зубами. Теперь отсюда я делаю вывод, что, поскольку для него невозможно написать свои мемуары, не будучи несколько фамильярным с репутацией короля Карла II (а если так, почему он ссорится с сэром У. Т. (стр. 38) за «проституирование» репутации этого государя, поскольку из этого пассажа очевидно, что человек не может избежать этого, при условии, что он намерен писать искренне), так вероятно, что это соображение может склонить человека его сострадания и нутра воздержаться от принесения в жертву мертвого монарха своему негодованию; особенно поскольку это должно сопровождаться неизбежной гибелью нескольких выдающихся лиц, все еще живущих. Таким образом, после должного рассмотрения дела, я нахожу, что трудно решить, опубликует ли месье де Кро «несомненно» или же «несомненно» подавит свои мемуары.

Если месье де Кро задумывал это письмо как образец того, чем он вскоре решит обогатить мир, он крайне ошибается в своей политике. Претендовать на то, что это ответ на «Импостуры» сэра У. Т. — «Réponse aux impostures de Monsieur le Chevalier Temple» (ибо все это он грозится выполнить на титульном листе), и при этом не доказать его виновность ни в одном единственном факте, а лишь в общих чертах сказать, что он часто ошибается, что, впрочем, может случиться с лучшим человеком в мире, не заслуживая имени самозванца; и что будет позабочено о том, чтобы удовлетворить его лучше при другой возможности, — это, безусловно, был самый грубый и самый абсурдный «солецизм» в мире. Но чтобы не останавливаться дольше на этой тошнотворной главе, я сожалею ради моего читателя, который, возможно, ожидал более приятного развлечения, что я обязал себя следовать за месье де Кро от абзаца к абзацу: ибо, поскольку связь — это последнее, чем он утруждает свою голову, его отвечающий, по логике вещей, должен быть вынужден блуждать вместе с ним: но поскольку это уже слишком поздно предотвратить, я возвращаюсь к нему еще раз.

«Милорд, это не мой замысел, — восклицает месье де Кро (стр. 13), — писать вам письмо, полное инвектив против сэра У. Т.». Теперь, если это не было его замыслом, он был бы очень обязан миру, если бы сообщил при первой возможности, что же это было. «Также я не буду спускаться к подробностям его поведения». Удивительно великая милость! И сэр У. Т., чтобы показать, что он решил не оставаться в долгу перед ним в любезности, обещает в качестве возмещения никогда не утруждать себя подробностями его поведения. «Я не скажу больше в настоящее время, чем то, что едва необходимо, чтобы убедить вашу светлость и весь мир, что у меня есть средства в моих руках, чтобы отомстить за себя в изобилии за обиды, которые он мне нанес». Чтобы дать полный ответ на этот последний период, нам нужно лишь напомнить ему пословицу: «Canes timidi vehementiùs latrant quam mordent», и пусть это пойдет ему на пользу.

Следующий абзац имеет весьма скорбный вид; ибо там он жалуется, что сэр У. Т. напал на него первым, что он пишет с духом мщения, что он позволяет себе быть увлеченным неуправляемым жаром, как человек, который воображает, что его задели за живое: но теперь заметьте, что следует далее: «Что касается меня самого (стр. 13), я протестую вам, милорд, что я пишу «de Sang Froid», с холодной кровью». Насколько совместимы писание с холодной кровью и горячая голова, я оставляю решать месье де Кро на досуге. Тем временем нерассудительный человек, который видит, что такого рода вещи повторяются так часто, вообразил бы, что наш автор письма обладает всей кротостью первобытного святого и не носит в себе такой вещи, как желчь; когда ясно, что мы можем сказать то же самое о его желчи, что некоторые врачи заметили о печени в испорченном организме: «crescente Liene decrescit reliquum Corpus»; и что его увеличилась за счет остальной части его тела.

Чтобы полностью убедиться в истинности этого, давайте рассмотрим, что следует далее. «Это правда, — говорит месье дю Кро (стр. 14), — что сэр У. Т. блистал некоторое время, но затем он заимствовал весь свой блеск главным образом от защиты некоего знатного человека, которого в конце концов он предал и о котором он делает дерзкое упоминание в своих «Мемуарах», и это с самой черной неблагодарностью, какая только может быть». Это очень суровое обвинение, если бы оно могло быть доказано: но ни сэр У. Т. не черпал весь свой блеск от лорда А——на, ни он не обращается с ним дерзко где-либо в своих «Мемуарах». Как только этот лорд оставил истинные интересы своего господина и королевства, чтобы культивировать растущую мощь соседней нации, сэр У. Т. счел, что пришло время оставить его; но ему никогда не приходило даже в мысли предать его. «После этого, — продолжает наш памфлетист, — он продвинул себя покровительством некоторых других лиц, служению которым он целиком посвятил себя, в ущерб своему долгу; и столь хорошо он втерся в их доверие и доброе расположение, что пост, в котором он находился, давал ему привилегию иметь частый доступ к их персонам, что он был в состоянии оказать весьма значительные услуги как королю, своему господину, так и своей стране, если бы он сделал наилучшее использование этого преимущества». Если сэр У. Т. когда-либо не смог оказать наилучшие услуги своему королю и стране, это, возможно, происходило от недостатка лучшей информации, но его долг и привязанность никогда не были виноваты. Это он считает достаточным ответом на эту необоснованную клевету; ибо он никогда не посвящал себя столь целиком службе другим лицам (месье де Кро должен здесь иметь в виду принца Оранского), чтобы совершить малейшее нарушение своей верности. И это будет общеизвестно из нескольких пассажей в «Мемуарах», но особенно на стр. 153, где сэр У. Т. дает подробный отчет о долгом разговоре между принцем Оранским и им самим в саду в Хунслердейке. Принц говорил ему ранее, что склонности и замыслы двора, как полагают, настолько отличаются от таковых нации, особенно по вопросу религии, что его друзья там не верили, что правительство может долго просуществовать без каких-либо больших потрясений, если они не изменят свои меры, что, как считалось, вряд ли будет сделано. На что сэр У. Т. ответил: «Что его друзья (как они претендовали) в Англии должны видеть дальше, чем он, чтобы верить в то, что король находится в каких-либо таких опасностях и трудностях, как они воображали. Что корона Англии стоит на более прочных основаниях, чем когда-либо в прежние времена, и тем более после того, что произошло в прошлом правлении; и что он верил, что народ окажется лучшими подданными, чем, возможно, сам король верил им. Что, однако, в его власти быть в таких же хороших отношениях с ними, как ему угодно, и делать столь короткие повороты к такой цели; если нет, то с помощью небольшого хорошего хозяйствования он мог бы провести свое правление в мире, хотя, возможно, не с такой легкостью дома или славой за рубежом, как если бы он попал в струю своего народа». Что мог бы сделать месье де Кро сам в такой должности? Здесь не было задумано ни малейшего вреда покойному королю, а что касается другой части рассуждения сэра У. Т., его обязательства, как и узы дружбы с принцем, вынуждали его дать ему верное представление о делах в Англии. Но наш яростный государственный советник все еще поносит сэра У. Т. за то, что он «часто был лишен точной верности, которую каждый министр обязан сохранять нерушимо даже в делах наименьшего значения». Сэр У. Т., к своему великому утешению, не первый министр, который иногда осмеливался ослушаться или приостановить приказы своих господ, по той же причине, что существуют имена нескольких в записях, которые после того, как они преступили этот пункт, вместо хмурых взглядов или наказаний получили награды от своих соответствующих государей, как только те стали лучше информированы. В конце концов, слепое повиновение может быть хорошо во Франции или под деспотическим климатом; но все старания в мире никогда не доведут его до совершенства в Англии.

Ну, но говорит месье де Кро (стр. 15), «покойный король Англии обнаружил его в конце концов и был настолько чувствителен к этому, что, хотя он отправил его с поручением в Голландию, он сделал это только из соображения знакомства, которое он имел там». И немного ниже: «И он не был использован тогда, кроме как в таких случаях, которые никогда не возлагаются на человека, чьим поведением и доверием государь вполне удовлетворен, или к которому он имеет какое-либо уважение и почтение; истина, признанная и подтвержденная самим сэром У. Т. в своих «Мемуарах»». Если бы сэр У. Т. имел половину того тщеславия, которое составляет столь большую долю в составе месье де Кро, у него здесь есть прекрасная возможность рассказать миру, какое особое доверие его государь возлагал на него; но поскольку это не может быть новостью для его друзей в Англии, так он не считает стоящим того, чтобы провозглашать это иностранцам, некоторые из которых, возможно, слишком предубеждены против него, чтобы принять что-либо в его пользу. Это правда, действительно, что сэр У. Т. часто отмечает в своих «Мемуарах» многие марши и контрмарши нашего двора, как он имел справедливое основание делать, и как вся Европа наблюдала, так же как и он. Однако он должен смиренно просить прощения у месье де Кро, если он не может поверить, что они были сделаны с каким-либо замыслом «проституировать» его перед миром: ибо если бы это было правдой, он думает, что они зашли слишком далеко в своей мести, и вместо того, чтобы проституировать его характер, лишь более эффективно проституировали свой собственный.

«И таким образом очевидно, — продолжает месье де Кро на стр. 16, — что король вскоре после Нимвегенского мира пренебрег им». Если предложение занять место секретаря сразу по прибытии является признаком пренебрежения, то все это, безусловно, верно; и он редко пользовался его услугами. Вовсе не любовь к уединению и не болезненное состояние, как хотел бы внушить миру сэр У. Т., заставили его оставить свои должности; ибо никто более страстно, чем он, не желал участвовать в государственном управлении. Что ж, нет ничего удивительного в том, что человек, столь плохо знающий собственный нрав, остается чуждым и для всего остального человечества. Автор «Мемуаров» в то время был убежден королем принять участие в новой конституции Совета; и после почти двух лет безуспешных попыток добиться некоторого единства, или, по крайней мере, некоторого смягчения пыла и раздоров между королем и его парламентами, принял решение более не заниматься государственными делами; и, соответственно, в 1680 году отправил своего сына, чтобы уведомить об этом Его Величество. Отступил ли он от этих решений с тех пор, он оставляет судить миру.

После того как месье де Кро основательно разгорячился, излагая, как он утверждает, истинную причину, по которой сэр У. Т. был удален от двора, а именно: недовольство короля его службой и попытки сэра У. Т. сделать все возможное, чтобы сорвать приказы короля, содержащиеся в депеше, которую наш автор письма оставил у него в Гааге, когда тот по приказу Его Величества направлялся в Нимвеген для заключения мира, — «Не ждите, — говорит он на стр. 17, — милорд, что я здесь ознакомлю вас с истинной причиной столь необычного решения, которое, по словам сэра У. Т., полностью изменило судьбу христианского мира. Я доставил бы ему слишком большое удовольствие, если бы раскрыл столь важный секрет и несколько других интриг, в которых замешаны некоторые лица как прошлого, так и нынешнего правления в Англии». Но двумя или тремя страницами выше месье де Кро говорил в ином тоне: «je lui ferai le plaisir de le mieux instruire» (я доставлю ему удовольствие просветить его лучше), стр. 9. Но теперь барометр у него изменился, так что, насколько я могу судить, нам придется подождать, пока будут напечатаны его заметки или мемуары, а до тех пор блуждать в потемках. Правда, он изволит привести весьма забавную причину, почему он ни в коем случае не желает открывать свой балаган в настоящее время, которую читатель может принять в его собственных словах: «Я не сомневаюсь, — восклицает он на стр. 18, — что сэр У. Т. страстно этого желает; он прекрасно знает, что полное раскрытие этих практик настроило бы парламент против тех, кто их советовал; и именно их гибели он желает в глубине души». И чуть ниже: «К тому же я не хотел бы в этот критический момент, когда король Вильгельм трудится с таким рвением и славой ради обеспечения покоя христианского мира и счастья своих собственных подданных, возрождать те вражду и ссоры, которые уже вызвали слишком много потрясений в Англии и могли бы стать большим препятствием для того союза, который столь необходим для успешного осуществления замыслов этого великого монарха». У большинства авторов есть свои сильные и слабые стороны, но это рассуждение месье де Кро целиком состоит из слабостей. Воображать, что великий сенат Англии не имеет иного дела, кроме как читать его книги и руководствоваться ими, — это такая чудовищная порция тщеславия, с которой ничто не может сравниться. Нет, месье де Кро может смело печатать свою книгу, и все же, несмотря на это, король Вильгельм со своими союзниками может отвоевать Фландрию, парламент — снабдить короля деньгами, и ни один придворный не будет отправлен в отставку. И это столь несомненная истина, что ему не стоит беспокоиться об этом ни на минуту; ибо если его мемуары будут цениться в Англии не больше, чем его письмо, он не сможет причинить ими вреда никому, кроме (как мы уже сказали ему) самого себя и своего книготорговца.

Что ж, наконец (хвала небесам), мы подошли к существу дела; и теперь выясняется, что истинная и подлинная причина, по которой месье де Кро все это время столь яростно обрушивался на сэра У. Т., проистекала не из того, что он неверно изложил государственные дела, не из того, что он потревожил священный прах короля Карла II, не из того, что он пренебрег исполнением приказов своего господина, не из его непростительной неблагодарности своему покровителю и патрону, или, в конечном счете, не из его гордыни, его упрямства или какого-либо преступления подобного рода. Это вещь более близкого отношения и более глубокого беспокойства. Он оскорбительно затронул репутацию месье де Кро, и теперь он должен ожидать, что с ним за это сурово обойдутся.

«В это время, — говорит наш разгневанный государственный деятель на стр. 19, — прибыл из Англии некий де Кро», как выразился сэр У. Т. «Я не буду, милорд, останавливаться на этом выражении презрения, «некий де Кро»; хотя, к его великой похвале будь сказано, он потратил почти целую страницу на это, прежде чем закончил, — это по отношению ко мне выражение чернейшей злобы». Отсюда он берет повод обратиться к своему читателю, говоря ему, что покойный король Англии оказал ему честь, обращаясь с ним с большим уважением и вежливостью, как в своих паспортах, так и в своих письмах и поручениях, которые он ему доверял. Он говорит, что это было «fort cavalierement» (весьма по-кавалерийски), а попросту говоря, нагло — говорить в такой дерзкой манере о человеке, который родился в довольно хорошей семье, который почти двадцать лет был удостоен чести занимать различные должности и которого великий принц и король не погнушался взять в государственные советники. Существует определенная фигура в риторике (я забыл ее название), которую, как говорят нам грамматики, мы совершаем, когда делаем вид, что пропускаем те самые вещи, которые намереваемся перечислить; и я нахожу, что это очень пригодилось месье де Кро на протяжении всего текста; он не хочет останавливаться на этих словах, нет, ни за что; он не хочет копаться в подробностях жизни сэра Уильяма, нет, ни за что, но все это время делает именно это; и, по правде говоря, нет ничего во всей риторике, что он копировал бы с таким изяществом. Что ж, пусть все авторы в будущем, если они надеются избежать печальной участи сэра У. Т., что бы они ни делали, обязательно следят за своей геральдикой; ибо они могут видеть, какого страшного противника он навлек на себя, совершив небольшую ошибку в этой древней и почетной науке.

Автор «Мемуаров» на стр. 325, давая краткий отчет о месье де Кро и его характере, был настолько неблагоразумен, что бросил такие слова: «Он был ранее французским монахом, а некоторое время назад сменил рясу на женскую юбку». И теперь стоит заметить, какие суждения сделал наш яростный автор письма по этому поводу. «Это прекрасный упрек, — говорит он на стр. 20, — исходящий из уст протестантского посла, принадлежащего монарху, который именует себя Защитником веры; и, короче говоря, тому, кто так громко заявлял в Нимвегене, что не будет иметь ничего общего с папским нунцием». Очень тяжелый случай, что сэр У. Т. не имеет свободы сообщить миру, что месье де Кро был монахом, потому что, видите ли, его господин был Защитником веры: и не замечать, что он сменил рясу на юбку, потому что он не хотел пожимать руку папскому нунцию в Нимвегене. Это странный род рассуждений, но не очень страшный. Но, возможно, извинение, которое следует далее, может в некоторой степени компенсировать взбитые сливки выше. «Я не знаю, милорд, является ли скандальным быть монахом, но я уверен в одном: бесконечно менее скандально было им быть». Сэр У. Т. никогда не будет противоречить месье де Кро по этой статье, и он не говорил в своих мемуарах, что скандально быть монахом: но месье де Кро, который высоко ценит себя в политике, видя, что он не в состоянии вести войну гораздо дольше за свой собственный счет, решил вести свои битвы всем корпусом регулярного духовенства; и поэтому, превращая это в монастырскую ссору, обвиняет его в «Scandalum Monachorum» (монашеском скандале). Но продолжим: «Я не сомневаюсь, — продолжает он, — что среди монахов, как и среди остального человечества, можно найти печальных жалких субъектов» (говори тише, чтобы кто-нибудь из братьев в сутанах не услышал тебя), «низкого, подлого происхождения» (умоляю, ради вашего старого знакомства, не так громко), «с позорной, беспорядочной жизнью» (ну вот, теперь вы навсегда погубили себя в их глазах), «трутней, ни на что не годных» (я вижу, он никогда не закончит с этой главой), «без чести, хороших манер или репутации». И все же не прошло и четверти часа, как не было никакого скандала в том, чтобы находиться в такой благословенной компании. «Сэр У. Т., без сомнения, считал меня одним из этого числа». Это больше, чем он знал; но, однако, поскольку он утвердительно это заявил, сэр У. Т. не будет ему противоречить. «Но тогда, — говорит наш фуриозо, меняя тон, на стр. 21, — можно найти среди них также лиц, прославленных святостью своих нравов, людей необычайных заслуг и высочайшего качества, сыновей принцев и коронованных особ, более того, самих королей и суверенных понтификов». Он теперь думает задобрить монахов после того, как так обильно полил их грязью раньше: и должен заставить мир увидеть, как ловко он может дуть сатирой и панегириком одним и тем же дыханием. Но если этот образ жизни не считается в наши дни, как это было прежде, столь верным признаком честного доброго человека, неужели сэр У. Т. воображает, что он бесчестит меня, когда говорит, что ради юбки я оставил профессию, которую он сам считает столь презренной? Если сэр У. Т. не обесчестил месье де Кро, к чему вся эта ярость, этот пыл и негодование? Все, что сказал автор «Мемуаров», было весьма безобидно. Как историк, он был обязан дать краткий отчет о тех лицах, чьи действия он там пересказывает. Поскольку месье де Кро оказался человеком весьма примечательным к концу Нимвегенского договора, сэр У. Т. знакомит мир с частью его истории и, в частности, говорит, что он был ранее монахом. И месье де Кро не отрицает этого, и все же, несмотря на все это, воображает себя ужасно оскорбленным. Что! Потому что он сообщил, что он был той профессии, которая воспитала так много ученых людей, снабдила альманах столькими святыми, троны — столькими королями; более того, и папский престол — одной третью своих пап? — Но некоторые люди, я вижу, никогда не бывают довольны, ни сытые, ни голодные.

Мистер Драйден, я помню, среди многих других здравых замечаний, которые так часто встречаются в его «Опыте о драматической поэзии», приводит это высказывание знаменитого Джонсона, которое, на мой взгляд (и я думаю, что не потерял весь свой вкус в старости), восхитительно. «Бен, — говорит он, — никогда не выводит на сцену ни одного персонажа, не проинформировав прежде всего своего читателя о его характере, и тем самым располагает к себе его внимание». Например, если должен появиться «La fool» (дурак), он заставляет лакея сказать «True wit» (истинному остроумцу), что некий месье Ла-фул собирается нанести ему визит; и прежде чем он появится, Тру-вит дает знать своим друзьям, а следовательно, через них и аудитории, что за джентльмен Ла-фул и каковы его лучшие качества. Этим остроумным приемом поэт заботится о том, чтобы порадовать своих зрителей, которым, возможно, поначалу так же неуютно видеть незнакомое лицо на сцене, как и в компании в таверне, пока они лучше не познакомятся с его нравом; и тогда его беседа всегда более назидательна. Такое же управление использовалось многими историками (и не вдаваясь в детали остальных) самим Саллюстием, писателем первого ранга и качества: и почему сэр У. Т. не должен практиковать это, безусловно, загадка. Если тогда факт истинен (и де Кро не смеет это отрицать), где же обман? Если правда, которая рассказана, никоим образом не отражается на репутации заинтересованной стороны (как он сам признает), где же обида, где же оскорбление?

Действительно, как сообщается, знаменитый греческий философ выразился по поводу своих мыслей о человеческой жизни так: «Гораздо лучше было бы не родиться, чем жить вообще»: так и по отношению к монашескому состоянию можно сказать без нарушения милосердия, что (по крайней мере, как сейчас обстоят настроения в мире) гораздо предпочтительнее не быть монахом, чем иногда им быть: ибо хотя нет скандала в том, чтобы носить рясу, я уверен, что нет никакой чести в том, чтобы ее носить. Во всех таких больших обществах число «des miserables, d'une basse naissance, gens inutiles, sans honneur & sans reputation» (несчастных, низкого происхождения, бесполезных людей, без чести и без репутации) в десять раз больше по сравнению с «tres celebres par la Santeté de leur mœurs, d'un merite extraordinaire» (весьма прославленными святостью своих нравов, необычайных заслуг) и т. д. И это все в ответ на принцев и королей, кардиналов и пап месье де Кро.

«Я не буду здесь рассказывать вам, — говорит месье де Кро на стр. 21, — как я оказался вовлечен в эту жизнь в свои молодые годы». Поистине, это несколько трудно. «Также я не расскажу вам причин, почему я оставил ее». Это самое трудное из всего: ибо хотя мы можем допустить, что месье де Кро ушел в монастырь по малой или вовсе без всякой причины; все же это очень тяжелый случай, если человек его склада не имел нескольких веских причин оставить его: его молодость оправдывает первое; но он, безусловно, был в годах рассудительности, когда отрекся от монаха и стал мирянином. Но давайте утешимся. Мемуары будут напечатаны, и тогда мы узнаем все.

Однако, хотя месье де Кро в этом письме не пожелал сообщить своему благородному лорду причины своей перемены, он настолько любезен, что удовлетворяет его тем, что «это было не ради юбки: Ce ne fut pas au moins pour une juppe», стр. 21. И затем он приводит восхитительную причину для того, что говорит. «Я провел несколько лет, не имея никаких склонностей к юбке». Хороший аргумент; и поэтому юбка не была причиной его перемены. Но, как говорят схоласты, «Quod primum in intentione, ultimum in executione» (что первое в намерении, то последнее в исполнении): и так в настоящем случае юбка могла быть первым делом в намерении месье де Кро, хотя и оказалась последней в исполнении. «Более того, миру показалось, — стр. 22, — что я был очень нерешителен и разборчив в своем выборе». И кто может винить его за это. Супружеский обет бесконечно большее ограничение, чем монашеский. Человек, если может договориться с Папой, может получить отпущение от последнего; или в случае необходимости может стать своим собственным Папой, как это сделал месье де Кро: но жену нельзя отбросить так легко. Не старый джентльмен с перекрещенными ключами и тройной короной, а с косой и песочными часами может освободить человека от его супруги и дать ему свободу.

«У меня было слишком много преимуществ на моей стороне, — стр. 22, — чтобы сменить рясу на юбку, которую я выбрал, и не сделать этого». Что ж, это чистосердечное признание искупает все. То, что было заявлено немного ранее, а именно: «что прошло несколько лет, прежде чем у меня появились какие-либо склонности к юбке», было сказано политиком: но здесь говорит истинный, искренний, неиспорченный монах, который признает, что взял бы юбку гораздо раньше, если бы все это время не высматривал ту, что была хорошо окаймлена «преимуществами». И теперь, поскольку в мире полно мужей, которые, как только их жены упоминаются в компании, не могут удержаться, чтобы не распространяться об их различных совершенствах и добродетелях; так обстоит дело и с месье де Кро, ибо теперь, когда он облачился в «юбку», он никогда не закончит. «Это юбка, — продолжает он, — d'une étoffe d'Ecosse, из шотландской ткани, которая была гораздо большим украшением и пользой для короны Англии, чем даже сам сэр У. Т.». Раз уж его юбка совершила такие редкие подвиги, с моего согласия пусть месье де Кро напишет панегирик ей. Но, кстати, это весьма фигуральный способ письма; и поэтому, хотя я его не понимаю, надеюсь, что в глубине может быть какой-то смысл. «Если он не знает этого уже, — стр. 26, — история последних сделок в Англии и Шотландии лучше проинформирует его». Здесь нас снова отсылают к «Hans en Kelder» (ребенку в утробе) истории, которая, когда будет принята миром, знает Бог. Но я чрезвычайно удивляюсь, почему он снизошел до того, чтобы сравнить свою полезную юбку с сэром У. Т., так же как в другом месте, стр. 8, он говорит нам, что голландский министр, который продвигал Тройственный союз, превзошел сэра У. Т. в благоразумии. Весьма жалкий комплимент, как его полезной юбке, так и его благоразумному голландскому министру, если, как он утверждает на стр. 62, сэр У. Т. был принят за границей «pour dupe», за дурака.

«Я не буду больше говорить об этом деле, — продолжает месье де Кро на стр. 22, — потому что у меня нет желания вовлекать себя в публикацию несчастий и беспорядков семьи сэра У. Т.». Мне кажется, он мог бы опустить «беспорядки», ибо «несчастий» достаточно; «и это, на мой взгляд, было бы нечестно и непорядочно». Почему одно упоминание юбки должно вовлекать его в такое повествование, трудно понять; и все же этот слепой намек бесконечно более злобен, чем если бы он пустился в обширную историю. Там мир был бы удовлетворен, что это за несчастья, которыми месье де Кро так грубо освежает память сэра У. Т.; тогда как это слепое «innuendo» (намек) оставляет открытое пространство для догадок и предположений всех людей, которые в таких случаях обычно воображают худшее. «У меня нет повода, — говорит он, — насколько я знаю, жаловаться ни на его жену, ни на его сына, ни на его дочерей»; к чему тогда все эти неприязненные намеки? Неужели недостаточно другим лицам осуждать нашего автора, должен ли он сам выносить себе приговор?

«Но предположим, — говорит месье де Кро на стр. 23, — что я оставил рясу ради юбки, что из того? Это не более того, что сделало бесконечное число лиц выдающегося достоинства, таких как нунции, епископы, кардиналы, короли и папы в свое время: более того, были в мире некоторые принцессы, которые сменили вуаль на пару бриджей, чье потомство, я не сомневаюсь, почитается сэром У. Т.». Все это может быть очень хорошо; и все же я не могу не заметить, как естественно для ваших великих особ оправдывать себя примером своих великих предшественников. И так бедная муравьиха в эпиграмме, которая неудачно свалилась с обрыва кротовой норы, утешала себя прецедентом Фаэтона: «Это правда, — говорит она, — я имела здесь чертово падение; но что с того? Sic cecidit Phaeton (так пал Фаэтон), Фаэтон имел одно до меня».

«Если бы я был своего рода агентом Швеции, — говорит месье де Кро на стр. 24, — как представил меня сэр У. Т., я бы не защищался по этому поводу; я счел бы за великую честь быть на службе у столь могущественного короля». Интересно тогда, в чем был вред, если сэр У. Т. присвоил ему шведское агентство. «Но в то время я был при дворе Англии в качестве чрезвычайного посланника от герцога Готторпского, которого сэр У. Т. даже не упоминает в своих мемуарах, хотя у него было два министра на конгрессе, и Франция оговорила его восстановление во второй статье мира». С позволения месье де Кро, агент был на несколько лет старше посланника; и если сэр У. Т. опустил герцога Готторпского в своих мемуарах, это было чистое забвение, но не отсутствие уважения. «Что ж, — заключает он в большом приступе благочестия на стр. 26, — хвала небесам, сэр У. Т. не является раздатчиком славы и бессмертия». И хвала небесам, скажу я, месье де Кро не является раздатчиком скандала и позора.

Сэр У. Т. в своих мемуарах на стр. 335, говоря о месье де Кро, случайно обронил эту короткую деталь: «В Лондоне он посвятил себя целиком месье Барийону, французскому послу, хотя и притворялся, что преследует интересы Швеции». На это месье де Кро поднимает яростный крик, и чтобы снабдить себя лучшим предлогом для жалобы на несправедливое обращение с ним, как он воображает, он совершенно исказил смысл, как он лежит в оригинале: ибо в то время как сэр У. Т. просто говорит, что он посвятил себя службе французского посла в Лондоне, не уточняя никакого времени вообще, месье де Кро перевел это: «Des qu'il avoir été à Londres» (с тех пор как он был в Лондоне), то есть, с тех пор как он приехал в Лондон; и thereupon (вследствие этого) информирует своего читателя, что месье Барийон не был в Лондоне, когда его туда отправили, но маркиз де Рювиньи, которого впоследствии сменил месье де Куртен. Этим куском «Fourberie» (обмана), чтобы не называть это хуже, он думал избежать сурового, но справедливого обвинения, брошенного ему сэром У. Т. в том, что он был одним из креатур Барийона, но с каким успехом любой непредвзятый читатель может видеть. Ибо,

Заметьте, что он говорит в следующем абзаце: «Я никогда не посвящал себя этому послу, — стр. 29, — и никогда не поддерживал с ним никаких переписок в ущерб моему долгу». Как незадолго до этого месье де Кро, с изобретательностью, присущей только ему, заставил сэра У. Т. сказать то, чего он никогда не намеревался, чтобы обесценить его свидетельство; так и здесь, забыв, по-видимому, что он выдвигал ранее, он сам себе лжет. Нет сомнений, что каждый человек может обращаться со своей собственной репутацией так смело, как ему угодно, но тогда это не дает ему привилегии вторгаться в репутацию своего соседа: и поэтому сэр У. Т., хотя он и позволяет месье де Кро свободу противоречить самому себе так часто, как он в своей великой мудрости считает нужным, и легко прощает ему это оскорбление; все же он просит его в будущем не совершать того же насилия над другими.

Можно очень уместно спросить, что месье де Кро имеет в виду под этими словами: «в ущерб моему долгу»: Ибо человек, который уделяет так мало внимания истине, как он, возможно, может думать, что ничто в мире не является нарушением его долга. Но давайте послушаем, как он объясняет себя по этой главе. «Я признаюсь, действительно, — стр. 30, — что когда он (имея в виду месье Барийона) занимался интересами моего господина и Швеции, я стал целиком предан ему». Наконец месье де Кро признает себя преданным месье Барийону; однако, чтобы смягчить это несколько, он притворяется, что никогда не делал этих шагов, пока этот посол не стал культивировать интересы его господина и Швеции. Жалкая отговорка! Ибо как вероломно министры этой короны все это время обходились со своими союзниками, пусть Кандия и Мессина провозгласят миру. Их дружба была фатальной для всех, кто когда-либо зависел от нее, как истории последних времен очевидно покажут; и хотя они притворялись, что никогда не поддерживали так сердечно ссору своих союзников, все же они редко стеснялись оставлять их интересы, когда это хоть немного способствовало их выгоде.

«Как эта депеша де Кро была получена, или кем, — говорит сэр У. Т. в своих мемуарах на стр. 336, — я не буду пытаться определить». И чуть ниже: «Отчет, который я встретил при дворе, был таков, что эти приказы были согласованы и отправлены однажды утром в течение часа, и в покоях герцогини Портсмутской при вмешательстве и преследовании месье Барийона». В этом месте сэр У. Т. ни в коем случае не пытается решить вопрос, а только излагает, каковы были общие настроения двора по этому поводу, и за истинность этого апеллирует к нескольким выдающимся лицам, все еще живущим. Но приятно наблюдать, какую ученую тираду месье де Кро произвел по этому поводу. «Очень жаль, — говорит он на стр. 35, — что посол Англии, которому так часто предлагали место секретаря, был не только во время своего отсутствия, когда он вел общественные дела в Нимвегене и Гааге, но даже по возвращении в Англию, так мало проинструктирован в том, что там произошло, и главным образом в деле такой важности и рассмотрения». Возможно, очень жаль, как он говорит; но с его позволения, это совсем не удивительно, особенно учитывая конституцию нашего двора в тот момент, что когда им нужно было играть в какую-то частную игру, они никогда не считали нужным информировать сэра У. Т. об их интригах; и он не завидует удаче месье де Кро за то, что тот был сделан участником в них.

«Какая ужасная дерзость, — добавляет наш декламатор на стр. 38, — было с его стороны пытаться убедить мир, что самое важное дело того времени, от которого, по его словам, зависели судьба и предназначение христианского мира, было отправлено и завершено в течение часа в покоях герцогини Портсмутской при вмешательстве месье Барийона». Мы можем вполне позволить месье де Кро крестить истину именем дерзости, потому что он так редко бывает виновен в таких дерзостях; и его мемуары, когда они посетят мир, какие бы ошибки им ни вменялись, никогда не будут подвержены этому исключению, я полагаю. Сэр У. Т., как уже было сказано, только излагает это как мнение двора, не вставляя своих собственных чувств: И действительно, любому непредвзятому человеку, который рассматривает, какое несчастное влияние этот посол в сочетании с любовницей имел на покойного короля, этот отчет не покажется таким «дерзким», как месье де Кро представляет его.