«Среди моих книг. Вторая серия»

Электронный текст подготовлен Тедом Гарвином, Томасом Бергером и командой Online Distributed

Proofreading Team

СРЕДИ МОИХ КНИГ

Вторая серия

ДЖЕЙМСА РАССЕЛА ЛОУЭЛЛА

Р. У. ЭМЕРСОНУ.

Любовь и почтение, которые за более чем тридцать лет стали лишь глубже, хотя и бесценны для того, кого они обогащают, мало что значат для того, кто способен их внушить. И все же я не могу отказать себе в удовольствии настолько нарушить вашу сдержанность, чтобы хотя бы публично признать долг, который я никогда не смогу вернуть.

СОДЕРЖАНИЕ.

ДАНТЕ

СПЕНСЕР ВОРДСВОРТ МИЛЬТОН КИТС ДАНТЕ.[1]

На берегах маленькой реки, настолько пересохшей от летнего зноя, что она, кажется, вот-вот станет лишь преданием, но раздувающейся от осенних дождей с итальянской внезапностью страсти, так что массивный мост содрогается под напором нетерпеливых вод, стоит город, который в период своего расцвета, будучи не больше Бостона, вполне может занять место рядом с Афинами в истории, которая учит, come l' uom s' eterna.

Изначально лишь удобное место в долине, где проводились ярмарки соседнего этрусского города Фьезоле, он постепенно вырос из скопления лавок в городок, а затем в город, который поглотил своего прародителя и стал колыбелью искусств, словесности, науки и торговли[2] современной Европы. Для него трудился Чимабуэ, который вдохнул в византийский формализм проблеск природы и чувства; для него работали Пизано, которые угадали, если не смогли овладеть им, секрет греческого превосходства в скульптуре; для него чудесный юноша Гиберти доказал, что единство композиции и грация фигуры и драпировки никогда не были недосягаемы для гения;[3] для него Брунеллески выгнул купол, который Микеланджело подвесил в воздухе над собором Святого Петра; для него Джотто воздвиг колокольню, изящную, как ода Горация в мраморе; и великий триумвират итальянской поэзии, здравого смысла и культуры назвал его своей матерью. Нет другого современного города, вокруг которого группировалось бы столько возвышающих ассоциаций, нет другого, в котором прошлое было бы столь современным нам в неизменных зданиях и нетронутых памятниках. Дом Данте до сих пор показывают; дети до сих пор принимают крещение в купели (il mio bel San Giovanni), где крестили его еще до того, как упал желудь, которому предстояло вырасти в киль для Колумба; и памятная плита отмечает место, где он обычно сидел и наблюдал, как медленно поднимаются блоки, чтобы завершить великий замысел Арнольфо. В монастыре Святого Марка неподалеку жил и трудился Беато Анджелико, святой христианского искусства, и Фра Бартоломео, который научил Рафаэля достоинству. Из тех же стен Савонарола отправился к своим триумфам, недолговечным, почти как треск его мученичества. Скромная маленькая комната Микеланджело, кажется, до сих пор ждет его возвращения; его последние наброски лежат на столе, его посох прислонен в углу, а его тапочки ждут перед пустым креслом. На одном из увитых виноградом холмов, прямо за городскими стенами, можно ступить на те же ступени, по которым поднимался Мильтон, чтобы навестить Галилея. Для американца есть нечто предельно впечатляющее в этом кумулятивном влиянии прошлого, полного вдохновения и упрека, нечто печальное в этом повторяющемся доказательстве того, что моральное превосходство — единственное, которое оставляет после себя памятники, а не руины. Время, которое у нас стирает труды и часто имена вчерашнего дня, здесь, кажется, пощадило даже следы тех piante, которые избегали грязных путей мирской славы.

Вокруг двора великого музея Флоренции стоят статуи ее прославленных мертвецов, ее поэтов, художников, скульпторов, архитекторов, изобретателей и государственных деятелей; и когда путешественник чувствует облагораживающий подъем от такого общества и читает имена или узнает черты, знакомые ему, как его собственный порог, он поражается, обнаружив, что Слава здесь так же обыденна, как Печальная известность везде в другом месте, и что этот второразрядный город имеет привилегию увековечить таким образом столь многих знаменитых мужей, своих сыновей, чье право на превосходство признал бы весь мир. Среди них есть фигура, перед которой каждый ученый, каждый человек, которого коснулась трагедия жизни, задерживается с благоговейной жалостью. Изможденные щеки, губы, сжатые в непоколебимой решимости, шрамы пожизненной битвы и лоб, чей резкий контур кажется памятником окончательной победы, — это, по крайней мере, лицо, не нуждающееся в имени под ним. Это тот, кто среди литературных слав находит лишь две, которые по росту и неизменности могут сравниться с его собственной. Голоса высшего авторитета теперь поставили бы его вторым в той компании, где он с гордым смирением занял шестое место.[4]

Данте (Дуранте, сокращенно Данте) дельи Алигьери родился во Флоренции в 1265 году, вероятно, в мае.[5] Это дата, приводимая Боккаччо, за которым обычно следуют, хотя он допускает ошибку, говоря: sedendo Urbano quarto nella cattedra di San Pietro, ибо Урбан умер в октябре 1264 года. Некоторые, введенные в заблуждение ошибкой в нескольких ранних рукописных копиях Божественной комедии, хотели бы, чтобы он родился пятью годами раньше, в 1260 году. Согласно Арривабене,[6] Сансовино был первым, кто подтвердил утверждение Боккаччо авторитетом самого поэта, основывая свой аргумент на первом стихе Ада: —

"Nel mezzo del cammin di nostra vita";

средняя продолжительность жизни человека, как провозгласил Псалмопевец, составляет семьдесят лет, а период предполагаемого видения поэта однозначно зафиксирован на 1300 годе.[7] Леонардо Аретино и Манетти добавляют свое свидетельство к свидетельству Боккаччо, и 1265 год теперь повсеместно принимается как истинная дата. Вольтер,[8] тем не менее, помещает рождение поэта в 1260 год и бойко прощает Бейлю (который, по его словам, écrivait à Rotterdam currente calamo pour son libraire) за то, что тот оказался прав, заявляя, что он не ценит его ни больше, ни меньше за то, что тот совершил ошибку в пять лет. Как ни странно, Вольтер принимает эту предполагаемую ошибку в пять лет на следующей странице, говоря, что Данте умер в возрасте 56 лет, хотя он еще более странно опускает бесспорную дату его смерти (1321), которая показала бы, что Бейль был прав. Происхождение поэта, как говорят, восходит к младшему сыну великого римского рода Франджипани, классифицируемого популярной рифмой вместе с Орсини и Колонна: —

"Colonna, Orsini, e Frangipani, Prendono oggi e pagano domani."

То, что его предки давно обосновались во Флоренции, является выводом из некоторых выражений поэта и из того, что их жилище было расположено в более древней части города. Самый важный факт генеалогии поэта заключается в том, что он был смешанного происхождения, так как Алигьери были тевтонского происхождения. Данте родился, как он сам говорит нам,[9] когда солнце было в созвездии Близнецов, и из отрывка в Аду[10] было абсурдно сделано заключение, что его гороскоп был составлен и великая судьба предсказана ему его учителем Брунетто Латини. Ottimo Comento говорит нам, что Близнецы — это дом Меркурия, который вызывает в людях способность к письму, науке и приобретению знаний. Это стоит упомянуть как характеристику эпохи и самого Данте, у которого влияние звезд заняло место старого понятия судьбы.[11] Предполагается, из отрывка в жизнеописании Данте Боккаччо, что Алигьеро, отец, был еще жив, когда поэту было девять лет. Если так, то он должен был умереть вскоре после этого, ибо Леонардо Аретино, который писал, имея перед собой оригинальные документы, говорит нам, что Данте потерял отца, будучи еще ребенком. Это обстоятельство, возможно, не без влияния сформировало его натуру в характере той уверенности в себе, которая проявляется так постоянно и резко в течение всей его дальнейшей жизни. Его наставником был Брунетто Латини, человек весьма выдающийся (для того века), говорит Аретино в скобках. Подобно Александру Гиллу, он теперь помнится только как школьный учитель великого поэта, и то, что он хорошо выполнял свой долг, можно заключить из того, что Данте с благодарностью говорит о нем как о том, кто в свое время "научил его, как человек увековечивает себя". Это, и то, что Виллани говорит о его совершенствовании тосканского идиома (ибо так мы понимаем его farli scorti in bene parlare),[12] следует отметить как вероятное влияние на карьеру его ученика. О порядке обучения Данте ничего нельзя утверждать с уверенностью. Его биографы отправляют его в Болонью, Падую, Париж, Неаполь и даже Оксфорд. Все это сомнительно, Париж и Оксфорд больше всего, а даты совершенно не поддаются определению. И все же все это возможно, даже, пожалуй, вероятно. Болонью и Падую мы склонны поместить до его изгнания; Париж и Оксфорд, если вообще, то после него. Если из его Pape Satan[13] и соответствующего paix, paix, Sathan в автобиографии Челлини, а также из очень определенного намека на доктора Сигера[14] нельзя сделать никакого аргумента в пользу Парижа, мы все же можем сделать вывод из некоторых отрывков в Комедии, что его странствия простирались еще дальше;[15] ибо нетрудно было бы показать, что его сравнения и иллюстрации из внешних вещей почти неизменно взяты из реального наблюдения. Что касается характера его занятий, то нет сомнений, что он прошел тривиум (грамматика, диалектика, риторика) и квадривиум (арифметика, музыка, геометрия и астрономия) обычного университетского курса того времени. К этому он позже добавил живопись (или, по крайней мере, рисование — designavo un angelo sopra certe tavolette),[16] теологию и медицину. Говорят, что он был учеником Чимабуэ и, безусловно, был другом Джотто, эскизы для некоторых фресок которого в Ассизи и других местах ошибочно приписывались ему, хотя мы можем смело верить в его полезные комментарии и предложения. Чтобы доказать его любовь к музыке, достаточно эпизода с Казеллой, даже без свидетельства Боккаччо. Диапазон обучения и знаний Данте был бы энциклопедическим в любую эпоху, но в то время было буквально возможно овладеть omne scibile, и он, кажется, достиг этого. Насколько возвышенной была его теория науки, ясно из этого отрывка в Пире: "Не следует называть истинным любителем мудрости (filosofo) того, кто любит ее ради выгоды, как это делают юристы, врачи и почти все церковники (li religiosi), которые учатся не для того, чтобы знать, а чтобы приобрести богатство или продвижение, и которые не упорствовали бы в учебе, если бы вы дали им то, что они желают получить благодаря ей…. И можно сказать, что (поскольку истинная дружба между людьми состоит в том, что каждый полностью любит другого) истинный философ любит каждую часть мудрости, а мудрость — каждую часть философа, поскольку она притягивает все к себе и не позволяет ни одной из его мыслей блуждать к другим вещам".[17] Пир дает нам взгляд в библиотеку Данте. Мы находим Аристотеля (которого он называет философом, мастером), цитируемого семьдесят шесть раз; Цицерона — восемнадцать; Альберта Великого — семь; Боэция — шесть; Платона (из вторых рук) — четыре; Аквинского, Авиценну, Птолемея, Дигесты, Лукана и Овидия — по три раза; Вергилия, Ювенала, Стация, Сенеку и Горация — по два раза; и Альгаззали, Альфрогана, Августина, Ливия, Орозия и Гомера (из вторых рук) — по одному разу. Греческий он, кажется, понимал мало; иврит и арабский — несколько слов. Но не только в кабинете и из книг Данте получил свое образование. Он приобрел, пожалуй, лучшую его часть на улицах Флоренции, а позже — в тех бездомных странствиях, которые вели его (как он говорит) везде, где говорили на итальянском языке. У него были единственные открытые глаза того века, и, поскольку ничто не ускользало от них, нет ничего, что не было бы сфотографировано на его чувствительном мозгу, чтобы позже быть запечатленным навсегда в Комедии. Какой была Флоренция в его юности и зрелости, с ее гвельфами и гибеллинами, ее знатью и ремеслами, ее Белыми и Черными, ее калейдоскопическими революциями, "все партии любили свободу и делали все возможное, чтобы уничтожить ее", как говорит Вольтер, было бы вне нашей компетенции рассказывать, даже если бы мы могли. События, сжатые, когда мы оглядываемся на них через столько веков, когда глаз улавливает только потрясения партийных конфликтов, в то время как периоды мира между ними исчезают из поля зрения истории, целый век кажется просто диким хаосом. И все же в течение пары таких веков были построены соборы Флоренции, Пизы и Сиены; Чимабуэ, Джотто, Арнольфо, Пизано, Брунеллески и Гиберти дали импульс современному искусству или довели его в некоторых его отраслях до кульминационной точки; зародилась современная литература; коммерция стала наукой, и появился средний класс. Это было время яростных страстей и внезапных трагедий, живописных переходов и контрастов. Оно нашло Данте, сформировало его каждым опытом, на который способна жизнь, — рангом, достатком, любовью, учебой, делами, государственным управлением, надеждой, изгнанием, голодом, зависимостью, отчаянием, — пока он не был наделен чувством ничтожности земных благ, возможным только для богатых, и знанием человека, возможным только для бедных. Немногие хорошо установленные факты жизни Данте могут быть кратко изложены. В 1274 году произошло то, что мы можем назвать его духовным рождением, пробуждение в нем творческой способности и того более глубокого и интенсивного сознания, которое возникает из признания красоты через антитезу пола. Именно в том году он впервые увидел Беатриче Портинари. В 1289 году он присутствовал в битве при Кампальдино, сражаясь на стороне гвельфов, которые там наголову разбили гибеллинов, и где, как он характерно говорит, "я присутствовал, не будучи мальчиком в строю, и где я испытал большой страх, но в конце — величайшее удовольствие от различных перемен в бою".[18] В том же году он участвовал в осаде и взятии Капроны.[19] В 1290 году умерла Беатриче, вышедшая замуж за Симоне деи Барди, когда именно — неизвестно, но до 1287 года, как следует из упоминания о ней в завещании ее отца, датированном 15 января того года. Собственный брак Данте приписывается разным годам, от 1291 до 1294; но более ранняя дата кажется более вероятной, так как в 1301 году он был отцом семерых детей (младшая, дочь, по имени Беатриче). Его женой была Джемма деи Донати, и через нее Данте, чья семья, хотя и знатная, принадлежала к низшему дворянству, стал близко связан с Корсо Донати, главой могущественного клана grandi, или высшей знати. В 1293 году произошла так называемая революция Джана делла Белла, в которой приоры цехов взяли власть в свои руки и сделали дворянство препятствием для занятия должности. Дворянином определялся любой, кто насчитывал рыцаря среди своих предков, и таким образом потомок Каччагуиды был исключен.

Делла Белла был изгнан в 1295 году, но дворяне не вернули себе власть. Напротив, граждане, получив полную свободу действий, начали ссориться между собой и разделились на popolani grossi и popolani minuti, или высшие и низшие цеха, — различие в знатности, несколько похожее на различие между оптовыми и розничными торговцами. Поскольку grandi продолжали буйствовать, многие из низшего дворянства, среди них Данте, перешли на сторону граждан, и между 1297 и 1300 годами в книге врачей и аптекарей значится запись: Dante d' Aldighiero, degli Aldighieri, poeta Fiorentino.[20] Профессор де Верикур[21] считает необходимым извиниться за этот промах со стороны поэта и серьезно призывает нас набраться мужества и не думать, что Данте когда-либо был аптекарем. В 1300 году мы находим его избранным одним из приоров города. Чтобы совершенно не понять ничего, связанного с флорентийской политикой этого периода, нужно лишь изучить различные истории. Результат — спектр перед мысленным взором, который выглядит четким и блестящим, но на самом деле мешает точному видению, как если бы от слишком пристального наблюдения за вертушкой в полном вихре. Несколько слов, однако, необходимы, хотя бы для того, чтобы сделать путаницу ощутимой. Соперничающие немецкие семьи Вельфов и Вайблингенов дали свои имена, смягченные до Guelfi и Ghibellini, — от которых Габриэль Харви[22] остроумно, но ошибочно производит эльфов и гоблинов, — двум партиям в Северной Италии, представляющим соответственно сторонников папы и императора, но очень хорошо служащим в качестве точек сбора во всех видах интеркалярных и побочных ссор. Дворяне, особенно высшие, — возможно, по инстинкту, возможно, отчасти из наследственной традиции, как более или менее тевтонские по происхождению, — были обычно гибеллинами, или империалистами; буржуазия была очень часто гвельфами, или сторонниками папы, отчасти из-за естественной антипатии к дворянам, а отчасти, возможно, потому, что они верили, что поддерживают более чисто итальянскую сторону. Иногда, однако, партийное отношение дворян и горожан друг к другу менялось, но названия гвельф и гибеллин всегда по существу представляли одни и те же вещи. Семья Данте была гвельфской, и мы уже видели его молодым человеком, участвующим в двух кампаниях против другой партии. Но никакой непосредственной проблемы между папой и императором тогда, по-видимому, не стояло; и хотя нет доказательств того, что он когда-либо был просто партизаном, обратное было бы выводом из его привычек и характера. Однако как раз перед его вступлением в приорство возникло новое осложнение. Семейная вражда, начавшаяся в соседнем городе Пистойя между Cancellieri Neri и Cancellieri Bianchi,[23] распространилась на Флоренцию, где гвельфы приняли сторону Neri, а гибеллины — Bianchi.[24] Город мгновенно пришел в брожение уличных драк, в качестве участников одной из которых случайно упоминаются некоторые из Медичи — первое появление этой семьи в истории. Обе партии в разное время обращались к папе, который прислал двух послов, сначала епископа, а затем кардинала. Оба миротворца вскоре снова ушли в ярости, добавив новый элемент отлучения от церкви к причинам путаницы. Именно в разгар этих событий Данте стал одним из шести приоров (июнь 1300 г.) — должность, которую флорентийцы сделали двухмесячной по сроку пребывания, по-видимому, чтобы обеспечить по крайней мере шесть конституционных шансов на революцию в году. Он посоветовал изгнать лидеров обеих партий на границы, что и было немедленно сделано; остракизм включил его родственника Корсо Донати среди Neri и его самого близкого друга, поэта Гвидо Кавальканти, среди Bianchi. Им всем было позволено вернуться вскоре (но после того, как срок полномочий Данте истек), и они соответственно вернулись, принеся с собой по крайней мере библейскую норму "семи других" мотивов для озорства. Дела ухудшались (1301), Neri при попустительстве папы (Бонифация VIII) вступили в соглашение с Карлом Валуа, который готовил экспедицию в Италию. Данте тем временем был отправлен с посольством в Рим (сентябрь 1301 г., согласно Арривабене,[25] но, вероятно, раньше) от Bianchi, которые все еще сохраняли все должности во Флоренции. Существует предание, что он сказал, отправляясь в путь: "Если я поеду, кто останется? А если я останусь, кто поедет?" Верно это или нет, история подразумевает то, что было безусловно правдой: что совет и влияние Данте имели большой вес у более умеренных представителей обеих партий. 31 октября 1301 года Карл овладел Флоренцией в интересах Neri. Поскольку Данте все еще был в Риме (27 января 1302 г.), против него и других был вынесен приговор об изгнании с крупным штрафом, который должен был быть уплачен в течение двух месяцев; если не уплачен, полная конфискация имущества, и, уплачен или нет, изгнание; обвинение против него заключалось в денежных злоупотреблениях при исполнении служебных обязанностей. Штраф не был уплачен (так как это было невозможно без признания справедливости обвинений, которые Данте презирал даже отрицать), и менее чем через два месяца (10 марта 1302 г.) был зарегистрирован второй приговор, по которому он вместе с другими был приговорен к сожжению заживо, если будет пойман в пределах границ республики.[26] С этого времени жизнь Данте становится полумифической, и почти для каждой даты мы вынуждены довольствоваться "как говорят" Геродота. Он стал теперь неизбежно отождествляться со своими товарищами по изгнанию (фрагментами всех партий, объединенных общими обидами в практическом, если не теоретическом, гибеллинизме) и участвовал в их попытках восстановиться силой оружия. Он был одним из их совета двенадцати, но вышел из него из-за неразумности их мер. Присутствовал ли он при их тщетном нападении на Флоренцию (22 июля 1304 г.), сомнительно, но, вероятно, нет. Из Ottimo Comento, написанного по крайней мере частично[27] современником еще в 1333 году, мы узнаем, что Данте вскоре отделился от своих товарищей по несчастью с взаимным недовольством и взаимными обвинениями.[28] В течение девятнадцати лет изгнания Данте трудно было бы сказать, где его не было. В некоторых районах Северной Италии вряд ли найдется деревня, у которой нет своего предания о нем, своего sedia, rocca, spelonca или torre di Dante; и из-за патриотической любезности некоторых биографов, слишком желающих удовлетворить как можно больше провинциальных тщеславий, и раздражительности других, стремящихся только пренебречь ими, путаница становится безнадежной.[29] После его изгнания мы находим первый определенный след его пребывания сначала в Ареццо с Угуччоне делла Фаджола; затем в Сиене; затем в Вероне со Скалигерами. Он сам говорит: "Почти по всем местам, где говорят на этом языке [итальянском], странником, почти нищим, я ходил, показывая против своей воли рану фортуны. Поистине я был судном без паруса и руля, гонимым в разные порты, устья и берега тем горячим порывом, дыханием тяжкой бедности; и я показывал себя глазам многих, кто, возможно, благодаря какой-то славе обо мне, представлял меня в совсем ином виде, в чьих глазах не только моя личность была унижена, но и всякая работа моя, сделанная или еще предстоящая, стала менее значимой".[30] С избранием императора Генриха VII (Люксембургского, ноябрь 1308 г.) и новостями о его предполагаемой экспедиции в Италию надежды Данте поднялись до высшей точки. Генрих вошел в Италию в октябре 1310 года и получил железную корону Ломбардии в Милане в день Богоявления 1311 года. Поскольку его движения были медленными, а политика нерешительной, Данте адресовал ему то знаменитое письмо, призывая его сначала сокрушить "Гидру и Мирру" — Флоренцию, как корень всех зол Италии (16 апреля 1311 г.). К этому году мы должны, вероятно, отнести новый декрет, по которому синьория Флоренции отозвала часть изгнанников, исключая, однако, Данте, среди прочих, по имени.[31] Предприятие Генриха, после плохо направленного безделья в течение двух лет, наконец закончилось его смертью в Буонконвенто (24 августа 1313 г.; Карлейль ошибочно говорит — сентябрь); отравлен, как говорили, в причастном хлебе доминиканским монахом, подкупленным для этого Флоренцией.[32] История сомнительна, тем более что Данте нигде не намекает на нее, как он, безусловно, сделал бы, если бы слышал об этом. Согласно Бальбо, Данте провел время с августа 1313 по ноябрь 1314 года в Пизе и Лукке, а затем нашел убежище в Вероне у Кана Гранде делла Скала (которого Вольтер называет, довольно забавно, le grand can de Vérone, как если бы он был татарином), где оставался до 1318 года. Фосколо с такой же уверенностью отправляет его сразу после смерти Генриха к Гвидо да Полента[33] в Равенну и заставляет его присоединиться к Кану Гранде только после того, как последний стал капитаном гибеллинской лиги в декабре 1318 года. В 1316 году правительство Флоренции издало новый декрет, позволяющий изгнанникам вернуться на условиях штрафа и покаяния. Данте отверг это предложение (принятие которого означало бы признание его вины) в письме, которое спустя пять столетий все еще пылает негодующим презрением. "Это ли славное возвращение Данте Алигьери на родину после почти трех люстр страданий и изгнания? Заслужила ли это невинность, очевидная для всех? — это, вечный пот и труд учебы? Далек от человека, сожителя философии, столь опрометчивое и приземленное смирение, чтобы позволить себе быть принесенным в жертву, связанным, как школьник или преступник! Далек от человека, проповедника справедливости, платить тем, кто причинил ему зло, как за одолжение! Это не путь возвращения на родину; но если можно найти другой, который не умалит славы и чести Данте, на него я ступлю без промедления. Ибо если ни через какой такой путь нельзя войти во Флоренцию, то мною — никогда! Разве не могу я повсюду созерцать зеркала солнца и звезд? размышлять о сладчайших истинах под любым небом, не отдавая себя сначала бесславно, более того, позорно, народу и городу Флоренции? И хлеб у меня найдется". Дионизи относит дату этого письма к 1315 году.[34] Он, безусловно, неправ, ибо декрет датирован 11 декабря 1316 года. Фосколо помещает его в 1316 год, Тройя — в начало 1317 года, и оба могут быть правы, так как год начинался 25 марта. Какова бы ни была дата визита Данте к великому хану[35] Вольтера в Вероне или продолжительность его пребывания у него, несомненно, что он был в Равенне в 1320 году и что по возвращении туда из посольства в Венецию (по поводу которого сохранилось любопытное письмо, вероятно, подделанное Дони) он умер 14 сентября 1321 года (13-го, по мнению других). Он был похоронен в Равенне под памятником, воздвигнутым его другом Гвидо Новелло.[36] Говорят, что Данте продиктовал для него следующую надпись на смертном одре: —

JVRA MONARCHIAE SVPEROS PHLEGETHONTA LACVSQVE LVSTRANDO CECINI VOLVERVNT FATA QVOVSQVE SED QVIA PARS CESSIT MELIORIBVS HOSPITA CASTRIS AVCTOREMQVE SVVM PETIIT FELICIOR ASTRIS HIC CLAVDOR DANTES PATRIIS EXTORRIS AB ORIS QVEM GENVIT PARVI FLORENTIA MATER AMORIS. Которой эта грубая парафраза может послужить переводом: —

Права Монархии, Небеса, Поток Огня, Бездну, В видении узрев, я воспел, насколько судьбы сочли нужным; Но поскольку моя душа, чужая здесь, улетела на более благородные войны, И, счастливее теперь, отправилась искать своего Творца среди звезд, Здесь я, Данте, заключен, изгнанный с отчего берега, Которого породила Флоренция, наименее любящая мать из всех.[37]

Если это не слова Данте, чего стоят внутренние доказательства? Неукротимо уверенный в себе человек, верный прежде всего своим самым непопулярным убеждениям (его хозяин, Гвидо, был гвельфом), ставит свой гибеллинизм (jura monarchiae) на первое место. Человек, вся жизнь которого, как и у избранных душ всегда, была войной, называет небо другим лагерем — лучшим, слава Богу! Странник стольких лет говорит о своей душе как о госте — несомненно, рад уйти. Изгнанник, чьи самые острые упреки Флоренции — это всегда упреки оскорбленного любовника, находит горьким, что даже его бессознательные кости должны лежать в чужой земле.

Джованни Виллани, самый ранний авторитет и современник, так описывает его: "Этот человек был великим ученым почти во всех науках, хотя и мирянином; был превосходнейшим поэтом, философом и ритором; совершенным как в сочинении и стихосложении, так и в ораторском искусстве; благороднейшим оратором…. Этот Данте из-за своей учености был немного высокомерен, застенчив и презрителен, и, как философ, почти нелюбезен, не умел хорошо обращаться с необразованными людьми". Бенвенуто да Имола говорит нам, что он был очень рассеян, во что мы вполне можем поверить человеку, который носил Комедию в своем мозгу. Боккаччо рисует его так: "Наш поэт был среднего роста; лицо его было длинным, нос орлиным, челюсть большой, а нижняя губа несколько выступала над верхней; немного сутулый в плечах; глаза скорее большие, чем маленькие; смуглый; волосы и борода густые, курчавые и черные; и выражение лица всегда печальное и задумчивое. Одежды его были всегда достойными; стиль такой, какой подходил зрелости лет; походка была важной и джентльменской; а манеры, как публичные, так и частные, удивительно сдержанными и отточенными. В еде и питье он был крайне умерен, и никто не был более усерден в учебе или любом другом занятии. Редко говорил он, если к нему не обращались, хотя был человеком весьма красноречивым. В юности он особенно любил музыку и пение и был близок почти со всеми певцами и музыкантами своего времени. Он был очень склонен к одиночеству, знаком с немногими и был крайне прилежен в учебе, насколько мог найти для этого время. Данте также обладал удивительной способностью и самой цепкой памятью". Различные анекдоты о нем рассказывают Боккаччо, Саккетти и другие, ни один из них не является правдоподобным, а некоторые из них были по крайней мере пятнадцативековой давности, когда их переделывали. Большинство из них не являются ни veri, ни ben trovati. Один ясный проблеск мы получаем о нем из Ottimo Comento, автор которого говорит:[38] "Я, пишущий, слышал, как Данте говорил, что никогда рифма не заставляла его сказать иное, чем он хотел, но что много раз и часто (molte e spesse volte) он заставлял слова говорить за него то, что они не привыкли выражать для других поэтов". Это единственный искренний проблеск, который мы получаем о живом, дышащем, повелевающем словами Данте.

Взглянув извне, жизнь Данте кажется полным и катастрофическим провалом. Какими должны были быть ее внутренние удовлетворения, мы, с открытым перед нами Раем, можем составить слабое представление. Для него, жаждущего с интенсивностью, которую выразит только слово "дантовский", реализовать идеал на земле, и постоянно терпящего неудачи и непонимание, большая часть его зрелой жизни должна была быть трудом и печалью. Мы видим, насколько существенным был для него весь этот печальный опыт, можем понять, почему все сказки прячут удачу в уродливой черной шкатулке; но для него, тогда и там, как это казалось?

Ты должен будешь оставить все свое, Любимое нежнее всего; это та стрела, Выпущенная из лука изгнания прежде всего; И ты узнаешь, как солен вкус Хлеба чужого, и как труден путь Подниматься и спускаться по чужим ступеням![39]

Come sa di sale! Кто никогда не смачивал свой хлеб слезами, говорит Гёте, не знает вас, небесные силы! Наш девятнадцатый век сделал идола из благородного лорда, который разбивал свое сердце в стихах каждые полгода, но четырнадцатый век был достаточно удачлив, чтобы произвести, а не делать идола из этого редчайшего земного феномена — человека гения, который мог держать разбитое сердце в узде двадцать лет и не позволял себе умереть, пока не выполнил свою задачу. В конце Новой жизни, своего первого произведения, Данте записал то замечательное стремление, чтобы Бог взял его к себе после того, как он напишет о Беатриче такие вещи, которые еще никогда не были написаны о женщине. Это было буквально исполнено, когда Комедия была закончена двадцать пять лет спустя. Едва Данте упокоился в своей могиле, как Италия инстинктивно почувствовала, что это был ее великий человек. Боккаччо говорит нам, что в 1329 году[40] кардинал Поджетто (дю Пуае) приказал публично сжечь трактат Данте О монархии в Болонье и предложил далее выкопать и сжечь кости поэта в Равенне как еретика; но было поднято такое сопротивление, что он передумал. И это было во время понтификата француза Иоанна XXII, упрек чьей симонии Данте вкладывает в уста Святого Петра, который объявляет его престол вакантным,[41] чье проклятие, кажется, предсказывает сам поэт,[42] и против чьего избрания он пытался убедить кардиналов в яростном письме. В 1350 году республика Флоренция проголосовала за сумму в десять золотых флоринов, которые должны были быть выплачены руками мессера Джованни Боккаччо дочери Данте Беатриче, монахине в монастыре Санта-Кьяра в Равенне. В 1396 году Флоренция проголосовала за памятник и тщетно просила метафорический прах человека, из которого она грозилась сделать буквальный пепел, если бы могла поймать его живым. В 1429 году[43] она просила снова, но Равенна, мертвый город, была цепкой к мертвому поэту. В 1519 году Микеланджело построил бы памятник, но Лев X отказался позволить перенести священный прах. Наконец, в 1829 году, через пятьсот восемь лет после смерти Данте, Флоренция построила кенотаф в Санта-Кроче (работы Риччи), уродливый даже по обычным меркам таких вещей, с тремя колоссальными фигурами на нем: Данте в центре, с Италией с одной стороны и Поэзией с другой. Гробница в Равенне, построенная первоначально в 1483 году кардиналом Бембо, была отреставрирована кардиналом Корси в 1692 году и, наконец, перестроена в нынешнем виде кардиналом Гонзага в 1780 году, все трое из которых увековечили себя латинскими надписями. Это маленькая святыня, покрытая куполом, не похожая на гробницу мусульманского святого, и теперь является главным магнитом, который притягивает иностранцев и их золото в Равенну. Valet de place говорит, что Данте похоронен не под ней, а под мостовой улицы перед ней, где также, по его словам, он видел, как милорд Байрон преклонял колени и плакал. Как и все в Равенне, она грязная и запущенная.

В 1373 году (9 августа) Флоренция учредила кафедру Божественной комедии, и Боккаччо был назначен первым профессором. Соответственно, он начал свои лекции в воскресенье, 3 октября, но его комментарий был прерван внезапно на 17-м стихе 17-й песни Ада болезнью, которая закончилась его смертью 21 декабря 1375 года. Среди его преемников были Филиппо Виллани и Филельфо. Болонья была первой, кто последовал примеру Флоренции, причем Бенвенуто да Имола начал свои лекции, согласно Тирабоски, еще в 1375 году. Кафедры были учреждены также в Пизе, Венеции, Пьяченце и Милане до конца века. Лекции читались в церквях и по праздничным дням, что показывает их популярный характер. Бальбо подсчитывает (но это догадки), что рукописные копии Божественной комедии, сделанные в течение четырнадцатого века и ныне существующие в библиотеках Европы, более многочисленны, чем копии всех других произведений, древних и современных, сделанных за тот же период. Между изобретением книгопечатания и 1500 годом в Италии было опубликовано более двадцати изданий, самое раннее — в 1472 году. В течение шестнадцатого века было сорок изданий; в течение семнадцатого — периода для Италии скептического дилетантизма — только три; в течение восемнадцатого — тридцать четыре; и уже в течение первой половины девятнадцатого — по крайней мере восемьдесят. Первый перевод был на испанский язык в 1428 году.[44] М. Сент-Рене Тайяндье говорит, что Комедия была осуждена инквизицией в Испании; но это кажется слишком общим утверждением, ибо, согласно Фосколо,[45] были осуждены комментарии Ландино и Веллутелло, а также несколько стихов в Аду и Раю. Первый французский перевод был переводом Гранжье в 1596 году, но изучение Данте не пустило там корней до нынешнего века. Ривароль, который перевел Ад в 1783 году, был первым французом, который угадал удивительную силу и жизненность Комедии.[46] Выражения Вольтера очень хорошо представляют среднее мнение образованных людей в отношении Данте в середине восемнадцатого века. Он говорит: "Итальянцы называют его божественным; но это скрытая божественность; мало кто понимает его оракулы. У него есть комментаторы, что, возможно, является еще одной причиной того, что его не понимают. Его репутация будет расти, потому что его почти никто не читает".[47] Отцу Беттинелли он пишет: "Я высоко ценю мужество, с которым вы осмелились сказать, что Данте был сумасшедшим, а его работа — монстром". Но он добавляет, что показывает, что у Данте были свои поклонники даже в том легкомысленном веке: "Среди нас, и в восемнадцатом веке, находятся люди, которые стремятся восхищаться воображениями, столь глупо экстравагантными и варварскими".[48] В другом месте он говорит, что Комедия была "странной поэмой, но сверкающей естественными красотами, работой, в которой автор местами поднялся над плохим вкусом своего века и своего предмета, и полной отрывков, написанных так же чисто, как если бы они были со времен Ариосто и Тассо".[49] Любопытно видеть это антипатическое очарование, которое Данте оказывал на натуру, столь противоположную его собственной.

В начале этого века Шатобриан говорит о Данте с неопределенной похвалой, очевидно, из очень поверхностного знакомства, и то только с Адом, вероятно, по версии Ривароля.[50] С тех пор появилось четыре или пять французских версий в прозе или стихах, включая версию Ламенне. Но суровость Данте не снизойдет до условной элегантности, которая составляет очарование французского языка, и самый мужественный из поэтов не может быть адекватно передан на самом женственном из языков. И все же в работах Форьеля, Озанама, Ампера и Вильмена Франция дала больший импульс изучению Данте, чем любая другая страна, кроме Германии. В Германию Комедия проникла позже. Насколько совершенно Данте был неизвестен там в шестнадцатом веке, ясно из отрывка в "Суете искусств и наук" Корнелия Агриппы, где он упоминается среди авторов сладострастных историй: "Было много таких исторических сводников, из которых некоторые с сомнительной славой, как Эней Сильвий, Данте и Петрарка, Боккаччо, Понтанус" и т.д.[51] Первый немецкий перевод был переводом Каннегиссера (1809). Последовали версии Штрекфуса, Копиша и принца Иоанна (позднее короля) Саксонского. Гёте, кажется, никогда не уделял Данте того внимания, которое можно было бы ожидать от его всегда бдительного интеллекта к столь внушительному моральному и эстетическому феномену. Если только финал второй части "Фауста" не является вдохновением Рая, мы не помним от него ни одного адекватного слова на эту тему. Его замечания об одном из немецких переводов кратки, сухи и лишены той широты, которая приходит только от глубокого знания и сочувствия. Но немецкая ученость и конструктивная критика через Витте, Копиша, Вегеле, Рута и других оказали выдающуюся услугу в углублении понимания и облегчении изучения поэта. В Англии первое признание Данте принадлежит Чосеру в "Хуголине Пизанском" из "Рассказа монаха",[52] и имитации начальных стихов третьей песни Ада ("Птичий парламент"). В 1417 году Джованни да Серравалле, епископ Фермо, завершил латинский прозаический перевод Комедии, копия которого, так как он сделал его по просьбе двух английских епископов, которых встретил на Констанцском соборе, была, несомненно, отправлена в Англию. Позже мы находим Данте время от времени упоминаемым, но, очевидно, только понаслышке,[53] до времени Спенсера, который, подобно Мильтону пятьдесят лет спустя, показывает, что читал его работы внимательно. С тех пор более века Данте стал просто именем, используемым без смысла литературными сциолистами. Лорд Честерфилд вторит Вольтеру, а доктор Дрейк в своих "Литературных часах"[54] мог говорить о "Ботаническом саде" Дарвина как о демонстрирующем "дикую и ужасную возвышенность Данте"! Первый полный английский перевод был сделан Бойдом — Ада в 1785 году, всей поэмы в 1802 году. Было восемь других полных переводов, начиная с Кэри в 1814 году, шесть с 1850 года, помимо нескольких отдельных Адов. Из них перевод Лонгфелло — лучший. Однако только за последние двадцать лет изучение Данте в каком-либо истинном смысле стало вообще распространенным. Даже Кольридж, кажется, был знаком только с Адом. В Америке профессор Тикнор был первым, кто посвятил специальный курс иллюстративных лекций Данте; за ним последовал Лонгфелло, чьи лекции, иллюстрированные восхитительными переводами, вспоминаются с благодарным удовольствием многими, кто таким образом был приведен к изучению полного значения великого христианского поэта. Перевод Ада в катренах Т.У. Парсонса стоит в одном ряду с лучшими по духу, верности и элегантности. В Дании и России были опубликованы переводы Ада, помимо отдельных томов комментариев и иллюстраций. Мы таким образом набросали устойчивый рост славы и влияния Данте до универсальности, не имеющей аналогов, кроме случая Шекспира, возможно, более примечательной, если мы рассмотрим абстрактную и мистическую природу его поэзии. Следует отметить как характерное, что почитание дантофилами своего мастера — это почитание учеников своим святым. Возможно, никакой другой человек не мог бы вызвать такое выражение, как у Рёскина, что "центральный человек всего мира, представляющий в идеальном равновесии воображаемые, моральные и интеллектуальные способности, все на их высшем уровне, — это Данте".

Первое замечание, которое следует сделать о сочинениях Данте, заключается в том, что они все (за возможным исключением трактата De Vulgari Eloquio) автобиографичны, и что все они, включая этот, являются частями взаимно связанной системы, центральной точкой которой является индивидуальность и опыт поэта. В Новой жизни он пересказывает историю своей любви к Беатриче Портинари, показывая, как его горе от ее потери обратило его мысли сначала внутрь, к его собственному сознанию, и, не находя там никакой помощи, постепенно вверх, через философию к религии, и так из мира теней к миру вечных субстанций. Она прослеживает с изысканной бессознательностью постепенные, но верные шаги, которыми память и воображение транссубстанцировали женщину из плоти и крови в святой идеал, объединяя в одном сияющем символе скорби и надежды ту веру, которая является инстинктивным убежищем тщетного сожаления, ту благодать Божью, которую высшие натуры учатся находить в испытании, превосходящем всякое разумение, и ту совершенную женственность, мечту юности и воспоминание зрелости, которая манит к вечно недостижимому. Как вклад в физиологию гения, ни одна другая книга не может сравниться с Новой жизнью. Она более важна для понимания Данте как поэта, чем любая другая из его работ. Она показывает его (и это в разгар дел, требующих практических способностей и присутствия духа) способным к глубине созерцательной абстракции, равной суфию, прошедшему четвертую ступень посвящения. Она позволяет нам в некотором роде увидеть, как, будучи рабом своей творческой способности, он поднялся путем самовоспитания и силы воли к тому мастерству над ней, которое есть искусство. Мы лучше понимаем Комедию, когда знаем, что Данте мог быть активным, ясно мыслящим политиком и мистиком одновременно. Различные даты были приписаны написанию Новой жизни. Самый ранний предел установлен смертью Беатриче в 1290 году (хотя некоторые из стихотворений имеют еще более раннюю дату), и книга обычно считается законченной к 1295 году; Фосколо говорит — 1294. Но профессор Карл Витте, высокий авторитет, продлевает этот срок до 1300 года.[55] Название книги также, Новая жизнь, интерпретировалось по-разному. Мистер Гарроу, опубликовавший английскую версию ее во Флоренции в 1846 году, озаглавливает ее "Ранняя жизнь Данте". Бальбо понимает ее так же.[56] Но мы твердо придерживаемся мнения, что "Новая жизнь" — это интерпретация, поддерживаемая всем значением самой книги.

Следующим его произведением по времени написания является трактат «О монархии» (De Monarchiâ). Принято считать, что Данте до своего изгнания был гвельфом в политике, а затем из чувства обиды стал ярым гибеллином. Не говоря уже о том, что нет другого автора, чья жизнь и творчество представляли бы собой столь удивительное единство и логическую последовательность, как у Данте, профессор Витте обратил внимание на факт, который сам по себе доказывает, что «О монархии» была написана до 1300 года. Это произведение, наряду с «Новой жизнью», — единственные работы Данте, в которых нет ни малейшего намека на его изгнание. Эта горькая мысль постоянно присутствовала в его сознании. В «Пире» (Convito) она проявляется часто и с трогательной неожиданностью. Даже в трактате «О народном красноречии» (De Vulgari Eloquio) он приводит в качестве примера стиля следующее: «Я больше всего сочувствую тем, кто бы они ни были, кто томится в изгнании и посещает свою родину лишь во сне». Мы видели, что единственным решительным актом Данте во время его приорства было изгнание из Флоренции главарей обеих партий как сеятелей раздора, и он сам говорит нам (Рай, XVII), что образовал партию из самого себя. Король Саксонии удачно определил его политическую теорию как «идеальный гибеллинизм»[57], и в отсутствии патриотизма его обвиняли лишь близорукие люди, не способные видеть дальше собственного прихода. Неверие Данте в свободу было того же рода, что и отказ Мильтона (как до него Тацита) смешивать вседозволенность со свободой. Аргументация «О монархии» вкратце такова: как целью отдельного человека является наивысшее развитие его способностей, так и целью людей, объединенных в общества. Но индивид может достичь наивысшего развития, лишь когда все его силы находятся в абсолютном подчинении разуму, а общество — лишь когда оно подчиняет свои индивидуальные прихоти разумному главе. Таков порядок природы, как в семьях, и люди следовали ему при организации деревень, поселков и городов. Далее, поскольку Бог создал человека по своему образу и подобию, люди и общества наиболее близки к нему в той мере, в какой они приближаются к единству. Но так как во всех обществах неизбежно возникают вопросы, необходим монарх как верховный арбитр. И только всеобщий монарх может быть достаточно беспристрастным для этого, поскольку короли ограниченных территорий всегда будут подвержены искушению преследовать частные интересы. Во внутреннюю политику муниципалитетов, республик и королевств монарх не должен вмешиваться, делая это лишь тогда, когда возникает угроза нарушения всеобщего мира. Такова доктрина первой книги, изложенная местами красноречиво, всегда логично и с большим богатством иллюстраций. Это расширение некоторых obiter dicta (мимоходом сказанных замечаний) из «Пира». Серьезность, с которой мир отстаивается как необходимое условие гражданского благополучия, показывает, на каком опыте Данте построил свою теорию. Это следует рассматривать как чисто схоластическую демонстрацию умозрительного тезиса, в которой многочисленные исключения и модификации, существенные для практического применения, неизбежно оставлены в стороне. Данте почти предвосхищает знаменитое положение Кальвина о том, что «можно представить народ без правителя, но не правителя без народа», когда говорит: Non enim gens propter regem, sed e converso rex propter gentem[58]. А в своем послании к князьям и народам Италии по случаю прихода Генриха VII он призывает их «повиноваться своему князю, но как свободные люди, сохраняющие свои конституционные формы». Он также прямо заявляет: Animadvertendum sane, quod cum dicitur humanum genus potest regi per unum supremum principem, non sic intelligendum est ut ab illo uno prodire possint municipia et leges municipales. Habent namque nationes, regna, et civitates inter se proprietates quas legibus differentibus regulari oportet. Историк Шлоссер сравнивает систему Данте с системой Соединенных Штатов[59]. В некоторых отношениях она больше напоминала устройство Нидерландов при верховном статхаудере, но параллели между идеальными и реальными институтами всегда неудовлетворительны[60].

Вторая книга весьма любопытна. В ней Данте пытается доказать божественное право Римской империи на всемирное господство. Один из его аргументов состоит в том, что Христос согласился родиться во время правления Августа; другой — в том, что он признал имперскую юрисдикцию, позволив распять себя по указу одного из ее судов. Искупление не могло бы свершиться, если бы Христос не пострадал по приговору суда, обладающего юрисдикцией, ибо в противном случае его осуждение было бы несправедливостью, а не наказанием. Более того, поскольку все человечество было олицетворено в лице Христа, суд должен был обладать юрисдикцией над всем человечеством; а так как он был передан Пилату, чиновнику Тиберия, из этого следует, что юрисдикция Тиберия была всеобщей. Он также приводит аргумент от судебного поединка, чтобы доказать, что Римская империя была, по крайней мере, божественно дозволена, если не установлена. Ибо, поскольку признано, что победу дарует Бог, а римляне всегда одерживали ее, значит, воля Божья состояла в том, чтобы римляне достигли всемирной империи. В третьей книге он пытается доказать, что император правит по божественному праву, а не с позволения папы. Он отдает верховенство папе в духовных делах, а императору — в светских. Это был деликатный вопрос, и хотя король Саксонии (католик) говорит, что Данте не переступил границ ортодоксии, именно из-за этой части книга была осуждена как еретическая[61].

Далее следует трактат «О народном красноречии» (De Vulgari Eloquio). Хотя у нас есть сомнения, владеем ли мы этой книгой в том виде, в каком ее написал Данте, и мы склонны думать, что это копия, в некоторых частях текстуально точная, а в других — сокращенная, не может быть сомнений ни в ее огромной глоссологической ценности, ни в том, что она передает взгляды Данте. Мы ставим ее следующей, хотя она написана позже «Пира», только потому, что, как и «О монархии», она написана на латыни. Это доказательство национального инстинкта Данте и его уверенности в своем гении, что он предпочел написать все свои величайшие произведения на том, что ученые считали patois (диалектом), но что он, более чем кто-либо другой, сделал классическим языком. Если бы он предназначал «О монархии» для политического памфлета, он, конечно, не стал бы сочинять его на языке немногих. «О народном красноречии» должно было состоять из четырех книг. Было ли оно когда-либо закончено, сказать невозможно; но до нас дошли только две книги. В нем рассматривается поэтическое творчество на народном языке и различные диалекты Италии. Из-за той тщательности, с которой в нем рассматривается болонский диалект, предполагалось, что он был написан в этом городе или, по крайней мере, служит аргументом в пользу того, что Данте когда-то там учился. В Кн. II, Гл. II содержится примечательный отрывок, в котором, определяя различные темы для песен и то, что было разработано на народном языке разными поэтами, он говорит, что его собственной темой была праведность.

«Пир» (Convito) также не полон. Он должен был состоять из четырнадцати трактатов, но в дошедшем до нас виде содержит только четыре. В первом он оправдывает использование народного языка в противовес латыни. В остальных трех он комментирует три свои канцоны. Дать адекватный анализ этой работы в отведенных нам рамках невозможно[62]. Это эпитома знаний той эпохи — философских, теологических и научных. Как иллюстрация к «Божественной комедии» и стилю мышления Данте, она бесценна. Соотечественники считают ее первым произведением итальянской прозы, и в ней есть части, которые до сих пор остаются непревзойденными по красноречию и пафосу. Итальянцы (включая даже такого человека, как Канту) находят в ней и в нескольких отрывках из «Комедии» доказательство того, что Данте как естествоиспытатель значительно опередил свой век — что он, среди прочего, предвосхитил Ньютона в теории гравитации. Но это так же праздное утверждение, как и то, что Шекспир открыл кровообращение до Гарвея[63], и можно с таким же успехом пытаться свергнуть Ньютона, потому что Чосер говорит о любви, которая притягивает яблоко к земле. Истина в том, что только как поэт Данте был велик и оригинален (достаточная слава, чтобы иметь не более двух соперников), а в вопросах науки, как и все его современники, он искал руководящую руку Аристотеля, как ребенок. Многие полагают, что Данте был платоником, но это неверно в строгом смысле слова. Как и все люди с богатым воображением, он был идеалистом и в той мере платоником, в какой можно доказать платонизм Шекспира по его сонетам. Но прямое знакомство Данте с Платоном можно считать равным нулю, и мы считаем, что на его художественное развитие сильно повлияло в лучшую сторону то, что, будучи трансценденталистом по натуре — настолько, что рисковал впасть в восточный мистицизм, — он дисциплинировал свой гений и сделал свои мысли точными благодаря столь строго логичному уму, как у Аристотеля. Это не противоречит тому, что мы считаем столь же верным: платонизирующие комментарии к его поэме, подобные комментарию Ландино, являются наиболее удовлетворительными. Помимо уже упомянутой прозы, у нас есть небольшое собрание писем Данте, восстановлением большинства из которых мы обязаны профессору Витте. Все они интересны, некоторые особенно — как иллюстрация пророческого характера, который Данте приписывал себе. Самое длинное из них адресовано Кану Гранде делла Скала и объясняет замысел «Комедии» и метод, который следует применять при ее интерпретации. Подлинность этого письма подвергалась сомнению, но сейчас общепризнана.

Мы лишь упомянем малые стихотворения, полные грации и глубины мистического чувства, которые обеспечили бы Данте высокое место в истории итальянской литературы, даже если бы он не написал ничего другого. Однако они настолько абстрактны, что без внешнего интереса, связанного с тем, что они написаны автором «Комедии», они, вероятно, нашли бы мало читателей. Все, что достоверно известно о «Комедии», — это то, что она была создана в течение девятнадцати лет, прошедших между изгнанием Данте и его смертью. Предпринимались попытки точно установить даты написания различных частей, но безуспешно, и расхождения во мнениях просто ошеломляют. Фосколо построил остроумный и убедительный аргумент, чтобы показать, что ни одна часть поэмы не была опубликована до смерти автора. Вопрос отчасти зависит от значения, которое мы придаем слову «опубликована». В эпоху рукописей широкое распространение поэмы, даже такой длинной, как одна из трех частей «Комедии», происходило бы очень медленно. Но трудно объяснить ту огромную славу, которой Данте пользовался в последние годы жизни, если не предположить, что части, по крайней мере, его величайшего труда были прочитаны или услышаны большим количеством людей. Однако это не обязательно означает публикацию; и Витте, чье мнение заслуживает большого внимания, предполагает, что даже «Ад» не был закончен до 1314 или 1315 года. В вопросе, где уверенность невозможна, нет особого смысла воспроизводить предположительные даты. В письме к Кану Гранде, о котором упоминалось ранее, Данте сам изложил тему своей песни. Он говорит, что «буквальный предмет всей работы — состояние души после смерти, рассматриваемое просто. Но если рассматривать работу аллегорически, то предмет — человек, который в силу свободы воли, своими заслугами или проступками, подлежит награде или наказанию правосудия». Он говорит нам, что произведение следует интерпретировать в буквальном, аллегорическом, моральном и анагогическом смысле — способ, который тогда обычно применялся к Священному Писанию[64] и которому он дает следующий пример: «Чтобы сделать этот способ изложения более ясным, его можно применить к следующим стихам: In exitu Israel de Aegypto, domus Jacob de populo barbaro, facta est Judaea sanctificatio ejus, Israel potestas ejus[65]. Ибо если мы смотрим только на буквальный смысл, это означает исход детей Израилевых из Египта во времена Моисея; если на аллегорический — это означает наше искупление через Христа; если на моральный — это означает обращение души от скорби и нищеты греха к состоянию благодати; а если на анагогический — это означает переход блаженной души от рабства этого тления к свободе вечной славы». Латинское двустишие, процитированное одним из старых комментаторов, кратко подытоживает для нас суть:

«Litera gesta refert; quid credas allegoria; Moralis quid agas; quid speres anagogia».

Данте говорит нам, что называет свою поэму комедией, потому что у нее счастливый конец, и дает ей такое заглавие: «Здесь начинается комедия Данте Алигьери, флорентийца по рождению, но не по нравам»[66]. Поэма состоит из трех частей: Ад, Чистилище и Рай. Каждая часть разделена на тридцать три песни, в аллюзии на годы жизни Спасителя; ибо, хотя «Ад» содержит тридцать четыре, первая песня — лишь вводная. В форме стиха (терцина) мы можем найти эмблему Троицы, а в трех частях — тройственное состояние человека: грех, благодать и блаженство. Символические значения обнаруживают себя или заставляют подозревать свое присутствие повсюду, как в архитектуре Средневековья. Анализ поэмы здесь был бы неуместен, но мы должны сказать несколько слов о положении Данте в отношении современной литературы. Если исключить Вольфрама фон Эшенбаха, он — первый христианский поэт, первый (поистине, мы могли бы сказать, единственный), чья вся система мышления окрашена в каждом тончайшем волокне чисто христианской теологией. Падение через грех, посредничество и искупление — вот темы трех частей поэмы: или, иначе говоря, интеллектуальное убеждение в результате греха, олицетворенное в Вергилии (символе также того империализма, чье происхождение он воспел); моральное обращение после покаяния, через божественную благодать, олицетворенное в Беатриче; примирение с Богом и фактическое ослепляющее видение его — «Чистые сердцем Бога узрят». Здесь общие истины, которые любой христианин может принять и найти в них утешение. Но поэма ближе к нам, чем это. Это реальная история брата-человека, искушаемой, очищенной и, наконец, торжествующей человеческой души; она учит благотворному служению скорби и тому, что лестница той веры, по которой человек восходит к действительному наслаждению вещами невидимыми, ex quovis ligno non fit (не из всякого дерева делается), но только из креста, мужественно несомого. Поэма также, в очень интимном смысле, является апофеозом женщины. Действительно, как капля росы у Марвелла отражала весь небосвод, так и в «Комедии» мы находим образ Средневековья, а сентиментальное поклонение женщине в рыцарстве, которое в лучшем случае было поверхностным, в Беатриче возвышается до идеального и универсального плана. То же самое с католицизмом, с империализмом, со схоластической философией, и нет ничего более удивительного, чем сила поглощения и ассимиляции у этого человека, который мог вобрать в себя мир, существовавший тогда, и воспроизвести его с такой космополитической верностью человеческой природе и своей собственной индивидуальности, что вся современная ему история сводится к простому комментарию к его видению. Мы протестуем, поэтому, против приходской критики, которая хотела бы низвести Данте до простого партийца, которая видит в нем Лютера раньше времени и надела бы bonnet rouge (красный колпак) на его небесную музу.

Как и все великие художественные умы, Данте был по существу консерватором и, прибыв точно в тот переходный период, когда Церковь и Империя вступали в современную эпоху мысли, он стремился сохранить обе, представив теорию обеих в первозданном и идеальном совершенстве. Вся натура Данте была натурой интенсивной веры. Есть доказательство за доказательством того, что он верил, будто наделен божественной миссией. Подобно еврейским пророкам, чьими писаниями была пропитана вся его душа, он призывал свой народ вернуться к старому поклонению и Богу отцов, и даже Исаия не был в такой степени лишен того юмора, того чувства нелепого контраста, которое является существенным в составе скептика. Во времена Данте знание имело нечто священное, грань между клириком и обладателем сверхъестественных сил была едва проведена; именно со следующим поколением, с элегантным Петраркой, даже в большей степени, чем с добродушным Боккаччо, началась чисто литературная жизнь и тот дилетантизм, который является сестрой-близнецом скептицизма. Как чисто литературная фигура, положение Данте замечательно. Не только в отношении мысли, но и в отношении эстетики его великая поэма стоит как памятник на пограничной линии между древним и современным. Он не только отмечает, но и является сам по себе переходом. Arma virumque cano (Оружие и мужа пою) — вот девиз классической песни; вещи этого мира и великие люди. Данте говорит: subjectum est homo, non vir; моя тема — человек, а не муж. Сцена старой эпопеи и драмы была в этом мире, и ее катастрофа здесь; Данте переносит свою сцену в человеческую душу, а свой пятый акт — в иной мир. Он делает себя протагонистом собственной драмы. В «Комедии» впервые христианство полностью революционизирует искусство и становится его семенным принципом. Но эстетически также, как и морально, Данте стоит между старым и новым и примиряет их. Тема его поэмы чисто субъективна, современна, то, что называется романтическим; но ее трактовка объективна (почти до реализма, местами), и она ограничена формой классической строгости. Таким же образом он суммирует в себе две школы современной поэзии, которые предшествовали ему, и, будучи по существу лирическим в своем предмете, является эпическим в обращении с ним. Так же он сочетает более глубокое и абстрактное религиозное чувство тевтонских рас с научной точностью и абсолютным систематизмом романских. В одном отношении Данте стоит особняком. В то время как мы можем в некотором роде объяснить таких репрезентативных людей, как Вольтер и Гёте (даже Шекспир), интеллектуальным и моральным брожением эпохи, в которую они жили, Данте кажется морально изолированным и черпавшим свое вдохновение почти полностью из собственных внутренних резервов. О его мастерстве в стиле нам здесь мало что нужно сказать. О его языке ничто не может быть лучше выражения Ривароля: «Его стих держится прямо одной лишь силой существительного и глагола, без помощи единого эпитета». Мы добавим лишь слово о том, что нам кажется необычайным заблуждением Кольриджа, который принижает Данте, сравнивая его Люцифера с сатаной Мильтона. Он, кажется, забыл, что точные измерения Данте не были прозаическими, а абсолютно требовались природой его поэмы. Он описывает реальное путешествие, и его точность составляет часть правдоподобия. Мы читаем «Потерянный рай» как поэму, «Комедию» — как запись факта; и никто не может читать Данте, не веря его истории, ибо ясно, что он сам в нее верил. Ложная эстетика — смешивать грандиозное с воображаемым. Ангелы Мильтона не идут ни в какое сравнение с ангелами Данте, одновременно реальными и сверхъестественными; а Божество Мильтона — это кальвинистский Зевс, в то время как ничто во всей поэзии не приближается к воображаемому величию видения Бога у Данте в заключении «Рая». Во всей литературной истории нет такой фигуры, как Данте, нет такой гомогенности жизни и творчества, такой верности идеям, такого возвышенного непризнания несущественного; и нет более трогательной морали, чем та, что современное признание такой натуры, столь одаренной и столь верной своему дару, должно быть подытожено приговором Флоренции: Igne comburatur sic quod moriatur (Да будет сожжен огнем так, чтобы умер)[67].

Диапазон влияния Данте не менее примечателен, чем его интенсивность. Умы, являющиеся антиподами друг друга по темпераменту и дарованию, одинаково чувствуют силу его притяжения, всепроникающее утешение его света и тепла. Боккаччо и Ламенне тронуты одним и тем же благоговейным энтузиазмом. Воображаемый Раскин увлечен им, как мы видели, возможно, за пределами того предела, где критическая оценка сливается с энтузиазмом; а приземленный Шлоссер говорит нам, что «тот, кто привык созерцать земную жизнь целиком в земном свете, использовал Данте, Ландино и Веллутелло в своем одиночестве, чтобы привнести небесный свет в свою внутреннюю жизнь». Почти все другие поэты имеют свои сезоны, но Данте проникает в моральное ядро тех, кто однажды по-настоящему попадает в его сферу, и овладевает ими полностью. Его читатели становятся студентами, его студенты — фанатиками, и то, что было вкусом, становится религией. Бездомный изгнанник находит дом в тысячах благодарных сердец. E venne da esilio in questa pace! (И пришел из изгнания в этот мир!)

Любого рода возражения, эстетические и другие, могут быть и были сделаны в адрес «Божественной комедии», особенно критиками, которые имеют лишь поверхностное знакомство с ней, или, скорее, с «Адом», что является пределом для большинства английских критиков. Сам Кольридж, который имел обыкновение угадывать, что в книгах, может быть справедливо заподозрен в том, что не заходил дальше, хотя и с помощью Кэри. Мистер Карлайл, который сказал восхитительные вещи о Данте-человеке, был очень несовершенно прочитан в Данте-авторе, иначе он никогда не поместил бы Сорделло в ад, а встречу с Беатриче — в рай. Во Франции было не намного лучше (хотя Ривароль сказал лучшее, что было до сих пор, о скупости Данте на эпитеты)[68] до Озанама, который, хотя и с явными ультрамонтанскими наклонностями, писал превосходно о нашем поэте и после тщательного изучения. Вольтер, хотя и не без смягчения по отношению к поэту, который поместил пап пятками вверх в аду, рассматривает его в целом как глупого монстра и варвара. Не лучше было и в Италии, если верить Фосколо, который утверждает, что «ни Пелли, ни другие, заслуженно более знаменитые, чем он, никогда не читали внимательно поэму Данте, возможно, никогда не пробегали ее от первого стиха до последнего»[69]. Соответственно, мы слышали, что «Комедия» — это проповедь, политический памфлет, мстительная сатира разочарованного гибеллина, даже хуже — перебежчика-гвельфа. Она узкая, она фанатичная, она дикая, она теологическая, она средневековая, она еретическая, она схоластическая, она неясная, она педантичная, ее итальянский — не язык la Crusca, ее идеи — не идеи просвещенного восемнадцатого века, короче говоря, она — все то, чем поэма не должна быть; и все же, как ни странно, круг ее очарования расширялся по мере того, как люди отходили от теорий Церкви и Государства, которые считаются ее фундаментом, и по мере того, как образ мыслей ее автора становился все более чуждым для его читателей. Несмотря на все возражения, некоторые из которых обоснованы, «Комедия» остается одной из трех или четырех универсальных книг, когда-либо написанных.