«Аменити литературы: Очерки и характеры английской литературы»

Народ, однако, не продвинулся далеко в интеллекте, даже после открытия книгопечатания, ибо новые произведения, которые должны были быть предназначены для популярных целей, все еще были заперты на языке, на котором никто не говорил и который читал только ученый; и это, несмотря на то, что итальянцы подали благородный пример другим нациям Европы. В ранние дни нашего книгопечатания национальные произведения печати выбрасывались, чтобы развлечь детей общества, оформленные как их игрушки. У нас есть изобилие поэтических и прозаических фацетий, все из которых были исключительно адаптированы к популярному вкусу, и некоторые из писателей которых были выдающимися людьми. Мало кто не слышал о «Веселых сказках безумцев из Готэма» и о «Шутках Скогина, полных остроумного веселья и приятных уловок». Эти шутливые произведения, как говорят, «собраны» Эндрю Бордом, врачом и юмористом очень оригинального склада ума, который открыто писал для «Содружества», то есть народа, многие другие работы на более серьезные темы, не менее приправленные шутовством. Он был первым, кто сочинял медицинские трактаты на народном наречии. Его «Breviarie of Health» — это медицинский словарь, считавшийся «драгоценностью» в его время, как записывает Фуллер. В этом алфавитном списке всех болезней его философия доходит до болезней ума, лечение которых он сочетает с лечением тела, лекарство и сатира часто приятно иллюстрируют друг друга. Из «Dietarie of Health» современные апостолы режима могли бы расширить свои собственные откровения; он содержит много любопытных вещей, не только о диете, но и о всей системе домашнего хозяйства, вплоть до строительства дома, регулирования семьи и выбора хорошего воздуха для жизни и т. д. Другая его книга, «Введение в знание», представляет собой сборник большого любопытства, описывающий языки и нравы разных стран; в нем есть образцы корнского, валлийского, ирландского и шотландского языков, а также турецкого и египетского и других, и стоимость их монет. Меткая, но краткая дискриминация национального характера каждого народа верна до часа, когда мы пишем.

Сочинения Борда попутно сохраняют любопытные сведения о домашней жизни и о нравах и искусствах того периода. Уитакер в своей истории Уолли ссылался на его указания по строительству больших домов в иллюстрации нашей домашней архитектуры. Во всех его маленьких книгах много такого, что антикварий и философ не пожелали бы пропустить.

Эндрю Борд был одним из тех эксцентричных гениев, которые живут в своей собственной сфере, двигаясь по принципам, которые не направляют рутину общества. Он был картезианским монахом; его власяница, однако, никогда не могла умертвить его неизменное шутовство; но если он когда-либо блуждал в своем уме, он был более широким странником, даже за пределами границ христианского мира, «тысячу или две и более миль»; необычайный подвиг в его день. Он получил степень в Монпелье, был инкорпорирован в Оксфорде и принят в Коллегию врачей в Лондоне, и был среди врачей Генриха VIII. Его шутливый гений не мог скрыть настоящую ученость и практические знания, которые он извлек из личных наблюдений. Борд получил суровую оценку от наших литературных историков. Этот изобретательный ученый был заклеймен Уортоном как сумасшедший врач. Чтобы закончить историю того, кто был все свои дни таким шутником, мы обнаруживаем, что этот Мом философов умер во Флите. Такова была судьба великого юмориста, не лишенного ни учености, ни гения.

Говорят, что такова была его любовь к «содружеству», что он иногда обращался к ним с открытой сцены, в своего рода бесплатной лекции, как некоторые любители наших дней любили выступать; и откуда до нас дошел термин «Веселый Эндрю».

В ограниченных кругах, которые тогда разделяли общество, вкус к юмору был очень низким. Мы еще не достигли остроумного юмора Шекспира и Джонсона. «Длинная история» сэра Томаса Мора в бесконечных строфах, которую Джонсон странно поместил среди образцов английского языка, считалась рассказом «бесконечного самомнения», безусловно, самим великим автором, который, по-видимому, передал этот сорт вкуса одному из членов своей семьи. Растолл, ученый печатник, зять Мора и, далее, серьезный сокращатель статутов на английском языке, выпустил из своей типографии в 1525 году «Двенадцать веселых деяний вдовы Эдит». Она была плутоватой вдовой, известной своим «лживостью, плачем и смехом», древней попрошайкой, которая торжествовала над всем состоянием духовным и светским: путешествуя из города в город в полной практике обмана и лести, к восхищению своих многочисленных жертв. Искусство мошенничества долгое время считалось шутливым; большинство «Веселых шуток» состоят из одурачивания дураков или являются мошенническими трюками, практикуемыми на простых детях обмана. Существует запас этой низкопробной чеканки. Этот вкус к обману был перенесен на гораздо более поздний период; ибо «Веселые остроумные шутки Джорджа Пила» и Тарлтона — это в основном трюки мошенников.

«Путь в дом Спиттел», или, как мы бы сказали, «дорога к краху», разоблачает тайны и ремесло почтенного братства нищенства и самозванства; их изобретательные уловки, чтобы привлечь взгляд, и их тайные оргии, скрытые полночью; все, что процветает сейчас в Сент-Джайлсе, процветало тогда в Барбикане. Недолго после у нас появляется первый словарь жаргонного языка «Братства бродяг»: чьи почетные титулы не могут быть еще помещены в «Угасшее пэрство» Берка.

В те дни были нападки на прекрасный пол, которые отражались их панегириками. Мы, по-видимому, рано были вовлечены в ту битву полов, где совершенства или несовершенства женского характера предлагали темы для пасквиля или панегирика. Со времен Боккаччо итальянцы обычно отдавали дань уважения «знаменитым женщинам», несмотря на свободные инсинуации некоторых злобных романистов; этот народ опережал в утонченности социальной жизни трансмонтанов. Англия и Франция в своем более грубом кругу общества заключили цинизм, который проявляется в разнообразии инвектив и апологий для прекрасного пола.

Одной из самых популярных атак такого рода была «Школа женщин», суровая сатира, опубликованная анонимно. Одно из самых тяжелых обвинений — их горький сарказм по поводу новых нарядов их подруг. Автор, некий Эдвард Госинхилл, очарованный, несомненно, своей успешной атакой и гордый своей победой, сбросил маску; поправляя свое амбидекстровое перо для «Похвалы всем женщинам», названной «Mulierum Pean», он признал себя автором «Школы». Вероятно, он думал, что теперь может сделать это безнаказанно, так как совершал amende honorable. Спасло ли это дрожащего Орфея от ярости вакханок, наша скудная литературная история не говорит; но его защита не считается наименее способной среди нескольких, вызванных его собственной атакой.

«Жена, завернутая в шкуры Мореля, или Укрощение строптивой» была любимой сказкой Петруччо тех дней, где высокомерная дама смягчается до унизительного послушания жестоким приказом своего супруга; сказка, над которой до сих пор посмеиваются некоторые антикварии, которые не были столь предприимчивы, как этот герой.

Все эти книги, написанные для народа, были в конце концов поглощены руками их многочисленных читателей; мы узнаем, действительно, во времена Энтони а Вуда, что некоторые спустились к прилавкам; но в настоящее время некоторые из этих редких беглых произведений могут быть уникальными. Этот сорт памфлетов Бертон, анатом меланхолии, был рад собрать вместе: и коллекцию, сформированную таким острым вкусом к популярному юмору, он фактически завещал Бодлианской библиотеке, где, если они хранятся вместе, они отвечали бы замыслу дарителя; в противном случае, такие домашние записи юмора и нравов эпохи, распространенные среди общей массы, имели бы ценность только своей редкости.

Мистер Эллис сохранил его целиком, с примечаниями, которые делают его понятным любому современному читателю.

«Реликвии древней английской поэзии» Перси, ii. 1. — «Свобода унижать своих королей и принцев по своему усмотрению, принятая добрым народом этого королевства, является привилегией очень долгого стояния».

Политические песни Англии были недавно представлены мистером Томасом Райтом, которому наша литература обязана многими глубокими обязательствами. [В серии томов, опубликованных Кэмденовским обществом.]

Lewed Мистер Кэмпбелл интерпретирует как low (низкий), что не совсем верно. Хирн объясняет этот термин как означающий «миряне, светские люди и неграмотные». — Мирянин всегда считался неграмотным, благодаря уловкам монахов.

Приходится сожалеть, что мистер Джеймисон в своих «Популярных балладах» был неизбежно лишен возможности расширить этот класс своих песен. Он дал песни лодочников, зернотерек и доярок. — «Популярные баллады» Джеймисона, ii. 352. [См. также «Курьезы литературы», том ii., стр. 142, для статьи о песнях ремесел или песнях народа. Том «Песни английского крестьянства» был опубликован Обществом Перси; и несколько других даны с мелодиями в «Популярной музыке старого времени» Чаппелла.]

«Предисловие к Хронике Петра Лангтофта» Хирна, xxxvii.

Любопытные исследования французского антиквария в этом классе литературы даны в двух томах in-octavo под названием «Histoire des Livres Populaires, ou de la Littérature du Colportage», (Париж, 1854,) М. Шарля Нисара, который был назначен на эту задачу Королевской комиссией. — Ред.

«Foreign Quarterly Review», том 18. [Перепечатано в первом томе «Ранних английских прозаических романов» Томса.]

Она часто перепечатывалась, и недавно в Германии, как livre de luxe, иллюстрированная восхитительными рисунками Каульбаха. — Ред.

Вебер. «Brit. Bib.», том iv. — Немецкая песня о божьей коровке прекрасно переложена в стихи в предисловии к «Немецким популярным сказкам» покойным Эдгаром Тейлором.

Бедствие, которому подвержены остроумцы, — это наличие их имен, приписанных к сборникам, чтобы придать им хождение. Я не знаю, не случилось ли это с нашим автором. «Веселые сказки безумцев из Готэма», несомненно, очень древние; они характеризуются своеобразной простотой глупости. «Шутки Скогина», из шестидесяти, которые у нас есть, очень немногие могли быть сохранены традицией, но они должны были получить с течением времени добавление бессмысленных шуток, рассказов, испорченных при рассказывании, и некоторых вещей, которые не являются ни шуткой, ни рассказом; и примечательно, что они всегда сопровождаются бессмысленной морализацией, в то время как более терпимые, по-видимому, сохранились в своем первоначальном состоянии. Какой-нибудь будущий исследователь может быть настолько удачлив, чтобы сравнить их с первыми изданиями, если они существуют.

Джон Скогин был джентльменом хорошего происхождения, который был приглашен ко двору Эдуардом IV за приятность своего остроумия; он был язвительным Демокритом и породил пословичную фразу: «Что говорит Скогин?». Если он обычно говорил две трети того, что ему приписывается в этом томе, он никогда не породил бы пословицу. «Веселые сказки безумцев из Готэма» были недавно перепечатаны мистером Холливеллом.

Некоторые из этих произведений сохранены в «Избранных пьесах ранней популярной поэзии» мистера Аттерсона. Эта атака на женщин оказалась не менее плодотворной темой среди наших соседей; как живо велась стычка, покажет упоминание одного писателя: — «Alphabet de l’Imperfection et Malice des Femmes, par J. Olivier, licencier aux loix, et en droit-canon», 1617; три издания которого появились в течение двух лет. Этот удар был отражен «Defense des Femmes contre l’Alphabet de leur pretendue Malice» Вигуре, 1617; первый автор ответил «Réponse aux Impertinences de l’Aposté Capitaine Vigoureux» Оливье, 1617. Огонь поддерживался союзником Оливье в «Réplique à l’Anti-Malice du Sieur Vigoureux» Де ла Брюйера, 1617. В период, более ранний, чем этот конфликт, у французов, как и у нас, было много работ на эту тему.

ТРУДНОСТИ, ИСПЫТЫВАЕМЫЕ ПРИМИТИВНЫМ АВТОРОМ.

Сэр Томас Элиот — первый английский прозаик, который открыто попытался культивировать язык своей страны. Мы отслеживаем следы первых слабых шагов на этом новом пути; и мы обнаруживаем отклонения ума, нацеленного на великий популярный замысел, но все еще расплывчатого и неопределенного, часто встречающего противодействие современников, но подбадриваемого маленьким миром своих читателей.

Элиот для нас был бы немногим более чем именем, как и многие уединенные студенты, из-за небрежности современников, если бы он не был одним из тех интересных авторов, которые позволили нам заглянуть в историю своих собственных умов и либо проспективно с удовольствием созерцали свои будущие предприятия, либо ретроспективно ликовали о своих прошлых трудах.

Этот любезный ученый был представлен ко двору в начале жизни; его «великим другом и приятелем был сэр Томас Мор»; так просто Энтони а Вуд указывает на близкое общение двух великих людей. Элиот был фаворитом Генриха VIII и использовался в различных посольствах, особенно в конфиденциальном в Рим для переговоров о разводе королевы Екатерины. На свои общественные занятия он ссылается в своей первой работе «Губернатор», которую «он собрал как из изречений самых благородных авторов, греческих и латинских, так и по собственному опыту, будучи с детства постоянно обученным некоторым ежедневным делам общественного блага».

Страсть к литературе, по-видимому, преобладала над амбициями активной жизни, и по возвращении из своего последнего посольства он решил писать книги «на нашем вульгарном языке» на большое разнообразие тем, чтобы наставлять своих соотечественников. Разнообразие его чтения и неутомимое перо счастливо квалифицировали в эту раннюю эпоху литературы нации студента, который нетерпеливо стремился распространить то знание, которым, как он чувствовал, он эффективно обладал только в той степени и в том пространстве, в котором он его сообщал.

Его первая обстоятельная работа называется «Книга губернатора, придуманная сэром Томасом Элиотом», 1531 г. — работа, некогда столь популярная, что она выдержала семь или восемь изданий и до сих пор ценится коллекционерами нашей древней литературы.

«Губернатор» — один из тех трактатов, который в ранний период цивилизации, когда общее образование несовершенно, становится полезным для формирования манер и привития морали, которая должна отличать придворного и государственного деятеля. Элиот берет своего будущего «Губернатора» на руки его няни и помещает идеальное существо среди всех сцен, которые могут упражнять добродетели, или исследований, которые он развивает. Работа посвящена Генриху VIII. Замысел, воображаемый персонаж, автор и покровитель одинаково достойны. Стиль серьезен; и было бы неискренне со стороны современного критика заметить, что с течением времени здравый смысл стал слишком очевидным, а постоянные иллюстрации из древней истории — слишком знакомыми. Эрудиция в филологии того дня стала школьным знанием. У них тогда не было других томов, к которым можно было бы обратиться за каким-либо авторитетом, кроме тех, что оставили древние.

У Элиота было представление, что за последние тысячу лет мир ухудшился и что человеческий разум не расширялся на протяжении веков. Когда он сравнивал писателей этой длинной серии столетий, болтливых, хотя и тонких схоластов, которые приковали нас к своим искусственным формам, с великими авторами древности, в его решении казалось проявление истины. Христианство еще не продемонстрировало современной Европе утонченную мораль Сенеки и любопытное знание Плутарха в гомилиях святых и отцов; его истории человека, ограниченные нашими монашескими анналистами, не соперничали с повествовательным очарованием Ливия или величием Тацита. Из поэтов древности Элиот заявил, что английский язык в то время, когда он писал, не мог передать ничего эквивалентного, не имея даже слов для выражения деликатностей, «поворотов» и благозвучия латинского стиха.

Любопытное свидетельство скудного состояния общественного ума в этот период появляется в этом томе. Здесь ученый и серьезный писатель торжественно излагает несколько глав о «том честном времяпрепровождении танцев», в котором он обнаруживает серию современных аллегорий. Различные фигуры и взаимные движения между мужчиной и женщиной, «держащими друг друга за руку», указывают на порядок, согласие, благоразумие и другие добродетели, столь необходимые для общего блага. Одиночные и повторные движения демонстрируют добродетель осмотрительности, что побуждает писателя к панегирику отцу правящего суверена. Эта этика танца содержит несколько любопытных замечаний, и мастера искусства могли бы отсюда украсить свои трактаты по философии танца; ибо «в его чудесных фигурах, которые греки называют idea, заключено так много добродетелей и благородных качеств». Забавно наблюдать, как люди охотно становятся жертвами своих фантазий, делая вид, что обнаруживают мотивы и аналогии, наиболее не связанные с самими объектами. Долгое время после того, как наш отполированный государственный деятель написал, пуританин отлучал грешного танцора и обнаруживал в грациозных эволюциях «чести», «драки» и «одиночного», со всеми их моральными движениями, уловки Сатаны и погибель душ двух партнеров, танцующих слишком хорошо. Это был способ той эпохи так морализировать или аллегоризировать обычные акты жизни и санкционировать их самые праздные развлечения каким-либо религиозным мотивом. В этот период во Франции мы находим знаменитого Veneur, Гастона Феба, открывающего свой трактат об «охоте» в духе, в котором Элиот открыл нам тайны танца. «Охотой мы избегаем семи смертных грехов, и поэтому, чем больше мы охотимся, тем более надежным будет спасение наших душ. Каждый хороший охотник в этом мире будет иметь радость, веселье и утешение (joyeuseté, liesse, et deduit) и обеспечит себе место в Раю, может быть, не в центре, но в пригородах, потому что он избежал праздности, корня всего зла».

«Книгу о правителе» (The Boke of the Governor) теперь следует предать одиночному заключению в келье антиквария, который почерпнет из нее немало любопытных сведений о нравах той эпохи — всегда занимательный предмет для размышлений, когда мы созерцаем градации общественной жизни. Полагаю, что своим появлением «Правитель» обязан книге более знаменитой, чем он сам, — «Придворному» (Cortegiano) Кастильоне, который вышел за два года до первого издания этого труда Элиота и с достоинствами которого Элиот не мог быть не знаком во время своих посольств к Его Святейшеству и императору. Но что мы можем сказать теперь о «Правителе» и «Придворном», кроме того, что три столетия губительны для бессмертия томов, которые в младенчестве литературы, казалось, льстили себя надеждой на вечную славу.

Впрочем, в эпоху господства латыни это был благородный замысел — попытаться доставить удовольствие нашим соотечественникам на «народном языке»; но эти «первенцы», как он их называет, дали автору вкусить горечи «того древа познания».

В последующей работе, «О знании, которое делает человека мудрым», Элиот зафиксировал, как он открылся «простонародью». В придворном кругу морализаторство было столь же опасным, поскольку его считали упреком, как и использование колких историй, которые воспринимались не иначе как завуалированные нападки на личности. «Книга» не была встречена с благодарностью. Persifleurs, эти бабочки, носящие осиные жала, сочли сэра Томаса весьма самонадеянным, раз он, «замечая пороки других людей, берется исправлять Magnificat». Этот странный неологизм «magnificat» был мистической монетой, ходившей среди этих аристократических исключительных особ, которые, как описывает их Элиот, «подобно лошади с набитой спиной, не терпящей пластырей, вечно кусаются и лягаются при виде таких примеров и сентроций, которые кажутся им острыми или жалят их». Главы о «Разнообразии льстецов» и подобные темы заставили многих «взбрыкнуть, как загнанная кляча»; и, пытаясь приложить целебную мазь, он получил пинок в ответ на свое врачевание. Они удивлялись, зачем рыцарь вообще взялся писать! «Другие, куда более мудрые и ученые люди, чем он, воздерживаются от того, чтобы что-либо писать». Они приписывали его древним портретам современные имена. Встревоженный автор восклицает: «В Испании, как и в Греции, есть свои Гнатоны; в Англии, как и в Риме, есть свои Пасквили и т. д. Если люди хотят искать их в Англии, которых я поместил в других местах, я не могу им помешать». Но в другой работе, «Образ правления» (1540), где он подробно описал «чудовищный образ жизни императора Гелиогабала» и противопоставил этого грубого эпикурейца Северу, столь смелое и открытое проклятие порокам роскошного двора не могло не стать очевидным для королевского сластолюбца и его приближенных, как бы ни были перенесены характер и история в давно минувшую эпоху.

В этой ранней попытке облагородить «народный язык» некоторые придирались к его странным терминам. Поразительным примером простодушия критиков того раннего периода нашего языка служит то, что наш автор официально разъясняет слово maturity (зрелость) — «латинское слово, которое я вынужден узурпировать, не имея названия в английском, и которое, хотя оно странно и темно, все же может быть понято, как и другие слова, недавно пришедшие из Италии и Франции и ставшие среди нас полноправными гражданами». Август Цезарь, по-видимому, часто держал на устах это слово matura — действуй зрело! — как «если бы он сказал: не делай ни слишком много, ни слишком мало — ни слишком быстро, ни слишком медленно». Элиот хотел ограничить фигуральное латинское обозначение метафизическим определением действий людей в их наиболее совершенном состоянии, «резервируя», как он говорит, «слово ripeness (спелость) для фруктов и других вещей, отделенных от дел, как мы используем его сейчас». Элиот ликует, обогатив английский язык введением этого латинского термина, впервые ставшего английским! Оно процветало так же, как и другое — «redolent (благоухающие) ароматы сладких трав и цветов». Но его слух не всегда был музыкален, и некоторые из его неологизмов менее изящны: «an alective» (побудительное), к примеру; «fatigate» (утомлять); «ostent» (показывать) и «sufficate» (задушить) некую дискуссию. Таковы были первые слабые шаги отцов нашего языка, которые, однако, отобрали для нас немало цветов среди своих сорняков.

Но возник ропот более вредный, чем праздные придирки к новым и трудным словам; ибо некоторые утверждали, что «Книга кажется слишком длинной». Наш первобытный автор считал, что «знание мудрости не может быть изложено кратко». Элиот еще не приобрел достаточной писательской практики, чтобы усвоить секрет, что том, который он с таким удовольствием писал, может быть слишком утомительным при чтении. «Ибо для тех, — саркастически замечает он, — кто имеет добрую волю, это скоро выучивается — честное слово, скорее, чем примиро или глик». Должно быть, нация тогда состояла из юных читателей, раз миниатюрный томик в двенадцатую долю листа считался «слишком длинным». В этом оправдании своих трудов он бросил бесстрашное заявление о своей решимости продолжать работу над будущими томами: «Если читатели моих трудов, следуя благородному примеру нашего дражайшего государя, будут справедливо и с любовью толковать мои труды, я, в остаток своей жизни, буду время от времени выпускать такие плоды моих занятий, полезные, как я надеюсь, для моей страны, оставляя злобных читателей с их неизлечимой яростью». Такова была невинная критика нашего раннего писателя — его перо едва ли было обмакнуто в желчь.

Поскольку все предметы были одинаково соблазнительны для бесхитростного пера первобытного автора, у которого еще не было соперников на публичном поприще, Элиот обратил свои полезные штудии к теме, весьма далекой от политической этики. Он выпустил «Замок здоровья» — медицинский трактат, который выдержал почти столько же почетных изданий, сколько и «Правитель». Однако это не уменьшило число его критиков, хотя и изменило их характер: теперь ими стал весь корпоративный корпус врачей!

Автор рассказал эту забавную историю в предисловии к третьему изданию в 1541 году.

«Почему я должен огорчаться упреками, которыми некоторые из моих соотечественников вознаграждают меня за мои труды, предпринятые без надежды на земную награду, лишь из пылкой привязанности, которую я всегда питал к общественному благу моей страны? "Достойное дело!" — говорит один; "Сэр Томас Элиот стал врачом и пишет о медицине, что не подобает рыцарю; он мог бы найти себе занятие получше". Поистине, если они хотят называть врачом того, кто печется о благе своей страны, пусть люди называют меня так».

Но не было никакого стыда в изучении этой науки или в издании какой-либо книги, будучи —

«К тому побуждаемый благородным примером моего благородного господина короля Генриха VIII; ибо Его Высочество не погнушался стать главным автором введения в грамматику для детей своих подданных.

«Если врачи сердиты на то, что я написал о медицине на английском, пусть они вспомнят, что греки писали по-гречески, римляне — на латыни, а Авиценна — по-арабски, что были их собственными родными и материнскими языками. Это были язычники и иудеи, но в этой части милосердия они далеко превзошли нас, христиан».

Спустя несколько лет, когда наш автор вернулся к своему «Замку здоровья», Замок озарился лучами общественного признания. Его автор теперь ликовал, что «он надолго сохранит людей, как бы ни злились некоторые врачи». Работа не предназначалась для того, чтобы принизить медицинских профессоров, но «для их пользы, путем наставления больных и соблюдения доброго порядка в диете, предотвращая великие причины болезней, или благодаря чему они могли бы скорее излечиться». Наш философ попытался отодвинуть ту мистифицирующую завесу, которой некоторые стремились окутать тайны медицины, как будто они желали «писать шифром, который никто, кроме них самих, не мог бы прочесть». Наш автор предвосхитил ту революцию в медицинской науке, которая впоследствии, спустя долгое время, привела к появлению некоторых из самых способных трактатов на народных языках Европы.

Патриотические штудии Элиота не ограничились этими этическими и популярными томами, ибо он посвящал свое ежедневное усердие благу своей страны. Это проявилось в «Словаре сэра Томаса Элиота» (1535), фолианте, который заложил фундамент наших будущих лексиконов, «объясняя латынь через английский», как описывает свой труд сам Элиот.

Элиот претерпел некоторые разочарования как придворный во времена Уолси, который расточал королевские милости церковникам. В письме к лорду Кромвелю он описывает себя как человека с очень скромным доходом, поддерживающего свое хозяйство «наравне с любым рыцарем в округе, где я живу, у которого гораздо больше средств к существованию»; но новая должность, влекущая за собой значительные расходы на ее содержание, на которую он был только что назначен, по его словам, станет его разорением, так как он уже уволил «пять честных и статных слуг». — «Не ведаю, по какой злобе фортуны я принужден быть на этой должности, к которой, так сказать, прилагается потеря денег и доброго имени, ибо всякая строгость и усердие в правосудии нынче повсюду ненавистны». И это было в то время, когда «я надеялся жить спокойно и понемногу расплатиться с кредиторами, и примириться со своими старыми занятиями».

Это письмо создает благоприятное впечатление о подлинном характере этого ученого мужа; но Элиот униженно снизошел до того, чтобы присоединиться к толпе в общей свалке за монастырские земли; и если он притворялся бедным, то деградация от этого не меньше. В великой революции бывают жестокие эпохи; моменты испытаний, которые слишком часто показывают, как возвышенный философ съеживается до одного из толпы. Вероятно, он преуспел в своем прошении, ибо я нахожу его имя среди комиссаров, назначенных для проведения общего расследования земель, принадлежащих Церкви, а также колледжам университетов в 1534 году.

Но в этот день слабости Элиот опустился гораздо ниже, чем прошение о конфискованных землях. Элиота подозревали в склонности к папизму и враждебности к новому порядку вещей. Его прежняя тесная близость с сэром Томасом Мором способствовала этому подозрению, и теперь, печально сообщать, он отрекается от этой древней и почетной дружбы! Петр отрекся от своего Учителя. «Я умоляю вашу милость теперь отбросить воспоминание о дружбе между мной и сэром Томасом Мором, которая была лишь usque ad aras (до алтарей), как гласит пословица, учитывая, что я никогда не был так привязан к нему, как к истине и верности моему государю». Должно ли было влияние такой прославленной дружбы ограничиваться лишь домашним очагом? Неужели Элиот не прислушивался к мудрости и не чтил неизменную стойкость «своего великого друга и приятеля»? — он, суровый моралист, который в своем «Правителе» написал замечательную главу о «постоянстве друзей» и проиллюстрировал эту страсть романтической историей Тита и Гесиппа, где личные испытания обеих сторон далеко превосходят испытания Дамона и Пифия древности и так красноречиво развиты и так изысканно рассказаны великим итальянским новеллистом.

Литературная история сэра Томаса Элиота демонстрирует трудности, с которыми сталкивался первобытный автор в самых ранних попытках проложить новый путь к развитию национальной литературы; и, по-видимому, потребовалось все великодушие нашего автора, чтобы сохранить свое превосходство в своем кругу, презирая их мелочную критику и опираясь на честную уверенность, которую он обретал по мере продвижения в последующих изданиях своих трудов.

СКЕЛТОН.

В период, когда сатира еще не приобрела никакой законной формы, в лице Скелтона появился исключительный гений. Его сатира своеобразна, но отмечена энергичной оригинальностью. Плодовитость его концепций в сатирической или юмористической жилке изливается в стиле, созданном им самим. Скелтоновский короткий стих, сжатый до пяти-шести и даже четырех слогов, дик и воздушен. В быстро возвращающихся рифмах, игривости дикции и едкости новых слов, обычно смешных, часто выразительных, а иногда удачных, есть волнующий дух, который лучше всего ощущается при чтении вслух. Скорость его стиха имеет свою собственную мелодию. Перезвон звучит в ушах, а мысли разлетаются, словно искры. Но магия поэта ограничена его заклинанием; при первом же шаге за его пределы он падает на землю, чтобы никогда не оправиться. Скелтон — великий творец только тогда, когда пишет то, что не поддается подражанию, ибо его судьба, когда он касается более торжественных струн, — не обнаруживать никаких качеств поэта: инертный в воображении и нагой в дикции. Всякий раз, когда его муза погружается в длинный размер героического стиха, она тонет, и вовсе не в Геликонском потоке. Скелтон, кажется, сам осознает свою жалкую участь и неоднократно, с большой правдой, если не с некоторой скромностью, жалуется на

Мою простецкую грубость и сухость.

Но когда он возвращается к своей собственной манере и своей собственной рифме, когда он буйствует в распущенности своего расточительного гения, неотразимый и дерзкий, поэт не был лишен осознания своего дара; и поистине он говорит: —

Хоть рифма моя рваная,

В лохмотьях, вся изъеденная,

Грубо дождем сеченная,

Ржавая, молью изъеденная,

Если вникнете в нее,

Есть в ней зерно свое.

Принял ли Скелтон на самом деле размеры старого трактирного менестрельства, используемого арфистами, которые давали «минутку веселья за грош», или «рождественские гимны», или «распутные стихи для свадебных пиров», как предполагает Паттенем, главный критик елизаветинской эпохи; или же, вводя в свои стихи чередующиеся латинские строки, он уловил макароническую причуду итальянцев, как предполагает Уортон, — скелтоновский стиль остается его неоспоримым достоянием. Он поэт, который оставил свое имя своему собственному стиху — стиху, воздушному, но едкому, столь удивительно приспособленному для народного слуха, что его часто копировали и это вводило некоторых выдающихся критиков в странные заблуждения. Менестрельную мелодию скелтоновской рифмы легко уловить, но изобретательность стиля и «зерно» насмехаются над этими подражателями. Легкость собачьей рифмы (doggrel) сама по себе не могла бы породить изобилие его юмора и язвительность его сатиры.

Этот исключительный писатель пострадал от того, что оказался слишком оригинальным для некоторых своих критиков; они смотрели на поверхность и не всегда подозревали о глубинах, над которыми скользили: законный вкус других восстал против смеси смешного и обличительного. Вкус к юмору — более редкая способность, чем большинство людей себе представляет; там, где он не является врожденным, никакое искусство человека не может его привить. Нет замены такому изменчивому существованию, и даже там, где он существует в ограниченной степени, мы не можем расширить его способность к восприятию. Великий мастер юмора, наблюдавший это по своему опыту, торжественно сказал нам, что «не каждому дано вкусить юмор, как бы он того ни желал — это дар Божий; и истинно чувствующий всегда приносит с собой половину развлечения».

Паттенем был первым критиком, который низко ценил Скелтона; искусственный и придворный критик елизаветинской эпохи не мог правильно оценить столь дикий и нерегулярный гений. Привередливый слух критика не слышит ничего, кроме скрежета грубых рифм, в то время как деликатность придворного содрогается от силы ужасающей сатиры. «Таковы, — говорит этот критик, — рифмы Скелтона, присваивающего себе имя поэта-лауреата, будучи на самом деле лишь грубым бранным рифмоплетом, и все его дела смехотворны — услаждающие лишь народный слух». Этот жеманный критик никогда не подозревал о «зерне» в «смехотворном»; гротескный юмор, скрывающий грозную инвективу, которая потрясла Уолси под его балдахином. Другой елизаветинский критик, подобострастный Мерес, вторит этому суждению. Эти мнения, возможно, предубедили историка нашей поэзии, который, по-видимому, оценил их как отголоски современников поэта. И все же мы знаем, как высоко ценили его современники, несмотря на множество тех, кого он спровоцировал. Один поэтический собрат отличает его как «изобретательного Скелтона», и мы находим следующий полноразмерный портрет его, сделанный другим: —

Поэт по своему искусству,

Чье суждение было, несомненно, высоко,

И имел большую практику пера,

Его работы не солгут;

Его термины склонялись к насмешкам,

Его речь была такова, как он писал,

Весьма быстр умом, прямо остр на слова,

И искусен в государственных делах;

*****

И для ненавистного ума,

Что все еще презирал его дела,

Он был насмешником своего рода.

Когда доктор Джонсон заметил, что «о Скелтоне нельзя сказать, что он достиг большой элегантности языка», он испытал Скелтона критерием критики, над которым Скелтон посмеялся бы, «звеня и препираясь». Уортон также порицал его за принятие «знакомой фразеологии простого народа». Ученый редактор «Словаря» Джонсона поправляет обоих наших критиков. «Если Скелтон и не достиг большой элегантности языка, он, однако, обладал глубоким знанием его». Из его работ можно почерпнуть множество терминов, которые тогда были в употреблении как среди простонародья, так и среди ученых, и которые ни один другой писатель его времени так очевидно (и часто так остроумно) не иллюстрировал. Скелтон, по-видимому, полностью осознавал состояние нашего народного идиома, когда писал, ибо он описал его так: —

Наш природный язык груб,

И труден для облачения

В отполированные, живые термины;

Наш язык такой ржавый,

Такой изъеденный и такой полный

Упрямства, и такой тупой,

Что если бы я хотел применить

Писать упорядоченно,

Я не знаю, где найти

Термины, чтобы послужить моему разуму.

Очевидно, его замыслом было быть таким же великим творцом слов, как и идей. Многие из его чеканных выражений придали бы силу нашему идиому. Кэкстон, как современник, является некоторым авторитетом в том, что Скелтон улучшил язык.

Пусть читатель не воображает, что Скелтон был лишь «грубым бранным рифмоплетом». Скелтон был наставником Генриха VIII; и тот, кто хорошо его знал, описывает его как —

Редко бывающего не в милости у принца.

Эразм отличал его «как свет и украшение британской словесности»; и один, к кому он обращается, королевский ученик, «кто может не только возбудить ваши занятия, но и завершить их». Уортон подтверждает его классические познания: «Если бы его склонность к смехотворному не побудила его следовать причудам Вальтера Мапеса, Скелтон предстал бы среди первых писателей латинской поэзии в Англии». Скелтон предпочел быть самим собой; и это то, что большинство его критиков не приняло во внимание.

Скелтон был церковником, который, очевидно, был среди тех, кто принял принципы реформации еще до Реформации. С равной легкостью и презрением он разил монахов со своей кафедры или в своих балладах, он высмеивал римский ритуал и взял себе ту жену, которую следовало называть наложницей. К тем же чувствам мы можем отнести и обличительную инвективу против кардинала Уолси, от чьей страшной руки он бежал в святилище Вестминстера, где оставался под защитой аббата Ислипа до самой смерти, которая наступила в 1529 году, всего за несколько коротких месяцев до падения Уолси. Предполагается, что королю не совсем не нравилось низложение величия его чрезмерно возвысившегося министра; и примечательно, что одно из обвинений, впоследствии выдвинутых советом в 1529 году против Уолси — его властное поведение в совете — является в точности одним из обвинений нашего поэта, только лишенным рифмы; откуда, возможно, мы можем сделать вывод, что Скелтон был органом восходящей партии.

«Почему ты не идешь ко двору?» — эта дерзкая государственная картина всемогущего министра — и «Книга Колина Клаута», где поэт делает вид, что лишь рассказывает о том, что люди говорят о роскошествующем духовенстве, и кажется наполовину реформатором, — самые оригинальные сатиры на этом языке. В те дни, когда Скелтон писал эти сатиры, появилась поэма под названием «Прочти меня и не сердись», объемная инвектива против кардинала и римских суеверий, которую некоторые приписывали Скелтону. Автором был Уильям Рой, монах; гений, хотя и не рвение, Роя и Скелтона далеки друг от друга — так же, как плавучесть пикантной оригинальности удалена от прямолинейной серьезности мрачной посредственности. Рой был ученым помощником Тиндейла в первом издании перевода Нового Завета, и именно публичное сожжение в Лондоне всего этого тиража пробудило его негодующий дух. Сатира, напечатанная за границей, была усердно подавлена эмиссаром кардинала, скупавшим все экземпляры; и немногие были спасены от разорения; автор, однако, бежал из страны.

В «Венке лавра» Скелтон сам представил каталог своих многочисленных сочинений, большая часть которых до нас не дошла. Литературные произведения в те дни печатались на отдельных листах или в небольших брошюрах, которые, кажется, рассеяли ветры. Мы узнаем там о его более серьезных трудах. Он сочинил «Speculum Principis» (Зерцало государя) для своего королевского ученика —

Чтобы держать в руках, чтобы читать в нем,

и он перевел Диодора Сицилийского —

Шесть томов, записанных, он содержит.

Сочинить руководство для воспитания принца и упорно трудиться над версией — достаточное доказательство того, что ученый Скелтон имел свои дни занятий, а также часы язвительной шутливости. По-видимому, он написал различные пьесы для придворных развлечений; но для нас существует лишь описание интерлюдии «Нигромант» на страницах Уортона и единственный экземпляр доброй интерлюдии «Величие» в коллекции Гаррика. Если мы примем его абстрактные олицетворения просто как имена, а не качества драматических персонажей, «Величие» приближается к истинной жилке комедии.

Скелтон, однако, вероятно, был более удовлетворен своим собственным скелтоновским стилем, формируя его с распущенностью силы на любую тему, комическую или серьезную. В поэме, примечательной своей элегантной игривостью, очень грациозная дева, чью прелесть поэт коснулся самыми яркими красками, скорбя о судьбе своего воробья от его кошачьего врага, распевает дириже, отче наш и Аве Мария за его душу и души всех воробьев. В этой дискурсивной поэме, которая скользит от объекта к объекту в огромном изобилии фантазии, всеобщем трауре всех птиц в воздухе и многих аллюзиях на старые романы, «Филипп Воробей» за свою элегантность может быть поставлен рядом с Птицей Лесбии, а за свою игривость — с Вер-Вером Грессе.

Но Скелтон никогда не был более ярким, чем в своей Трактирщице, и всем

Безумном маскараде

Элинор Рамминг —

произведении, которое переиздавалось чаще, чем любая из его работ. Оно остается кусочком острого наслаждения для антиквария, все еще влюбленного в портрет этой жуткой дамы из Лезерхеда, где ее имя и ее жилище существуют до сих пор. Таково бессмертие, которое может даровать поэт. «Трактир Элинор Рамминг» — примечательное произведение гротеска или низкого бурлеска; юмор настолько низкий, насколько вам угодно, но настолько сильный, насколько вы можете себе представить. Клеланд, как сообщается в «Анекдотах о Поупе» Спенса, сказал, что этот «Трактир Элинор Рамминг» был взят из поэмы Лоренцо Медичи. Действительно, существует шутливая сатира этого благородного барда под названием «I Beoni» (Пьяницы); элегантная пьеса игривого юмора, где персонажи — компания жаждущих душ, спешащих из ворот Флоренции на угощение отличным вином. Она была напечатана Джунти в 1568 году, и поэтому это бурлескное произведение никогда не могло быть известно Скелтону. Нравы нашей Трактирщицы и ее кумушек чисто английские, а их ухищрения, чтобы получить свои порции, такие, какие могла бы предложить деревня Лезерхед.

Последнее издание Скелтона было опубликовано во времена Поупа, что вызвало некоторые критические замечания в разговоре великого поэта. Лауреат Генриха VIII назван «звероподобным»; вероятно, Поуп намекал на этот детальный портрет «Элинор Рамминг» и ее толпы клиентов. Звероподобность должна была быть деликатной темой для порицания со стороны Поупа. Но неужели Поуп никогда не читал Скелтона? Ибо мог ли этот великий поэт пройти мимо игривых граций «Филиппа Воробья», чтобы помнить только широких кумушек «Элинор Рамминг»?

Поразительный контраст этих двух поэм — самое верное доказательство широты гения поэта; тот, кто с обильной нежностью останавливался на картине, соперничающей с грациозностью Альбано, мог с такой же полнотой дать нам пьяных кумушек Остаде. Правда, в одной мы более чем восхищены, а в другой — более чем отвращены; но в беспристрастности философской критики мы должны признать, что никто, кроме самого оригинального гения, не мог создать и то, и другое. Именно это дает право нашему барду называться «изобретательным Скелтоном».

Но заслуживают ли личные сатиры и пасквили того времени внимания потомков? Я отвечаю, что для потомков нет ни сатир, ни пасквилей. Нас заботит только человеческая природа. Когда сатирический персонаж помещается рядом с историческим, они отражают взаимный свет. Мы становимся более близко знакомыми с великим кардиналом, сопоставляя сатиру лживого Скелтона с домашним панегириком кроткого Кавендиша. Интерес, который проявляют потомки, отличается от интереса современников; наше видение более полно; они были свидетелями начал, но мы созерцаем концы. Мы больше не обманываемся гиперболической преувеличенностью и не воспламеняемся беспощадной инвективой; идеальный персонаж сатирика сравнивается с реальным персонажем историка, и мы касаемся только деликатных истин. Каким был Уолси, мы знаем, но каким его знали его времена и народ, мы можем почерпнуть только из частного сатирика; исправленный бесстрастным арбитром другой эпохи, сатирик становится полезным историком человека.

Необычайное сочетание в гении Скелтона заключалось в двух самых противоположных и мощных способностях — гиперболическом смешном, маскирующем инвективу. Он играет роль шута; он говорит на языке дrollery (шутовства); он даже чеканит свою собственную монету, чтобы углубить краски своей экстравагантности — и все это было для народа! Но его рука скрывает кинжал; его быстрые жесты лишь глубже вонзаются в его жертву, и мы обнаруживаем, что Трагедия Государства была разыграна, пока мы были лишь наблюдателями перед сценой, воздвигнутой для народного взора.

1 Джордж Эллис, хотя и элегантный критик, не мог насладиться «скелтоновским менестрельством». В отрывке из рукописной поэмы, приписываемой Скелтону, «Образ лицемерия», и поистине скелтоновской во всех смыслах, он осудил ее как «кусок неясной и непонятной брани»; и так, без сомнения, она и была принята. Но правда в том, что этот кусочек обладает изысканной едкостью, направленной на полемические сочинения сэра Томаса Мора, на которые можно было бы указать аллюзии в каждой строке. Поскольку эти работы были написаны после смерти Скелтона, заслуга полностью остается за этим удачливым подражателем.

Во время народных празднований по случаю поражения Армады в 1589 году некий смехотворный бард излил свои патриотические излияния в том, что он назвал «Скелтоновским приветствием, или Достойным поздравлением» испанца, который, по его словам, —

——В браваде,

Потратил немало крузадо.

В переиздании поэмы «Элинор Рамминг» в 1624 году, которую можно найти в «Harl. Miscellany», том i., есть предисловие, высмеивающее любителей табака; этот анахронизм выдает подражателя. В конце есть несколько стихов от Призрака Скелтона; но мы полагаем, что это настоящий призрак.

2 Стерн.

3 Генри Брэдшоу. «Уортон», iii. 13.

4 Томас Черчярд.

5 После смерти кардинала она была переиздана в 1546 году; но сатира была ослаблена, будучи перенесенной с Уолси и полностью возложенной на духовенство. Очень редкое первое издание перепечатано в «Harleian Miscellany» Парком, том ix. Тиндейл упрекал своего коллегу в том, что он был несколько хитер и изменчив в дружбе; но странствующий человек доказал постоянство своих принципов, ибо как еретик он погиб на костре в Португалии.

6 Она прошла через переиздание Роксбургским клубом.

7 Некий благородный любитель положил на алтарь этой устаревшей красавицы 20 фунтов стерлингов, чтобы обладать ее редким портретом; и при переиздании этого портрета Стивенс написал несколько саркастических стихов о коллекционерах гравюр в «European Mag.» 1794 года; они показывают этого знаменитого комментатора как утонченного острослова, хотя он объявил сонеты Шекспира нечитаемыми. Эти стихи были перепечатаны в «Библиомании» Дибдина.

8 «Лоренцо Медичи» Роско, i. 290.

9 Первая коллекция некоторых работ Скелтона была составлена Томасом Маршем в 1568 году. Другое издание, неизвестного редактора, вышло в 1736 году; текст которого, как справедливо заметил Гиффорд, отвратителен. Многие из его сочинений до сих пор остаются в рукописном состоянии — см. Harleian MSS., 367, 2252; и многие печатные не были собраны. Нет задачи в нашей литературе более отчаянно трудной, чем предложение правильного текста этого аномального поэта; но мы можем надеяться получить его от усердных трудов мистера Дайса, так долго обещанных; это составило бы один из самых богатых томов публикаций Кэмдена. [С тех пор как была написана эта заметка, поэтические произведения Скелтона были опубликованы преподобным А. Дайсом (2 тома, 8vo, Т. Родд, 1843) с обилием пояснительных примечаний и библиографической информации; так что эта трудная задача была выполнена с большим успехом; и тома являются одними из самых ценных из многих работ этого добросовестного редактора.]

КОРАБЛЬ ДУРАКОВ.

Stultifera Navis, или «Корабль дураков», сочиненный в стихах Себастьяном Брандтом, ученым немецким юристом, является общей сатирой на общество. Он был переведен в стихах или переложен в прозу почти на каждом европейском языке; и ни одно произведение таких размеров не стало столь знакомым широкому кругу читателей.

Есть работы, чей замысел демонстрирует самую поразительную оригинальность; но, увы! есть так много неудачных способов исполнения! Нагрузить корабль дураками, собранными из всех классов и профессий общества, было бы творческой идеей в мозгу Лукиана или еще одним паломничеством для персонажей Чосера; и естественные или гротескные инциденты возникли бы из изобретательности Рабле. Эти люди гения игриво управляли бы своим «Кораблем», а не загоняли бы на борт дурака за дураком, неразличимую стаю, лишь грубой силой пера, только чтобы читать проповеди с утомительной гомилией или критической декламацией. Эразм игриво выпустил небольшой сверкающий том о глупости, который мы открываем до сих пор; Брандт предоставляет массивный том с дураками, сбитыми в кучу; и пока мы теряем своих собственных, мы поражаемся его терпению.

Суровость этого решения, признаемся, принадлежит критику девятнадцатого века автору шестнадцатого.

Забавно наблюдать за недоумением выдающегося французского критика, господина Гизо, в его попытке вынести решение о «Stultifera Navis». Критик его школы не мог правильно понять, как случилось, что столь скучная книга была популярной, умножаясь изданиями на всех языках Европы. «Это, — говорит г-н Гизо, — сборник экстравагантных или грубых plaisanteries (шуток), — которые могли быть едкими в свое время, но которые сегодня не имеют иной заслуги, кроме той, что имели большой успех триста лет назад». Соль plaisanteries не может быть притуплена тремя столетиями, при условии, что они были таковыми; но наш автор отнюдь не шутник: он слишком прямолинеен; тон неизменно осуждающий или увещевательный; и к Притчам, Псалмам и Иеремии обращаются чаще, чем к Цицерону, Горацию и Овидию, которые время от времени показывают свои головы на его полях.

Мы должны заглянуть несколько глубже, если хотим узнать, почему книга, которая сейчас испытывает наше терпение, не была недостойна тех многочисленных изданий, которые подтвердили ее популярность.

В тот период, когда появился этот том, мы на севере были далеки от урбанизма и возвышенной этики образованной Италии. Брандт взял этот общий взгляд на общество в то время, когда прославленный Кастильоне был послом при нашем Генрихе VII и замышлял сформировать нравы своих соотечественников своим Libro dell’ Cortigiano; а Ла Каза своим Galateo закладывал кодекс мелочной вежливости. Но ни Франция, ни Германия, ни Англия еще не продвинулись далеко в гражданском общении жизни и не могли оценить такую скудость элегантности и такое сублимированное утончение. У нас основа нашей моральной философии была домотканой, но прочной текстуры и имела в себе больше пряжи, чем шелка. Людям было мало что читать; они не уставали от этого вечного повторения увещеваний о том, что было наиболее болезненным или наиболее презренным в их поведении; их идеи были неопределенны, а их умы оставались неразвитыми; ничто не было банальным или тривиальным. В своем широком обзоре человеческой жизни автор обращался к мирским дуракам своего века в манере, доступной их пониманию; этический характер тома был таков, что аббат Тритем назвал его божественной книгой; и в этом томе, который читался как проповедь, в то время как каждый человек видел отражение своих собственных привычек и мыслей, он посмеивался над высказываниями и делами своих соседей. Если кто-то подшучивал над профессией другого, пострадавшему оставалось только перевернуть страницу, чтобы найти полное возмездие; и это были причины непрерывной популярности этого этического труда.

«Корабль дураков», действительно, громоздок, груб и искусственен и не был построен по принципам, которые регулируют наши быстроходные суда; однако его можно ценить за нечто большее, чем его любопытство. Это древняя сатира той эпохи простоты, которая должна предшествовать эпохе утонченности.

Если человек в обществе меняет свои нравы, он не может изменить свой вид; человек остается лишь человеком; ибо, как бы ни маскировались новыми способами действия, одни и те же принципы наших действий всегда в работе. Те же глупости и те же пороки в своем результате побуждают человеческое существо во все века; и тот, кто перелистывает том ученого немецкого юриста, найдет подробно описанными те великие моральные эффекты в жизни, которые, если современный моралист может наделить их большим достоинством, он не мог бы обнаружить с большей правдой. Мы переросли его советы, но мы никогда не избежим досадных последствий его опыта; и многие главы в «Корабле дураков» укажут многие аргументы ad hominem и пробудят в тайные часы наших воспоминаний укол раскаявшихся печалей или заставят наши щеки покраснеть от наших слабостей. Истины человеческой природы всегда эхом отзываются в наших сердцах.

«Корабль дураков» Александра Баркли — том, известный среди литературных антикваров, редкий и дорогой, — является одновременно переводом и оригиналом. В октавной строфе, текущей в балладном размере, Баркли имеет естественную конструкцию стиля, все еще сохраняющую народную энергию. Он отмечен Уортоном за то, что внес свою лепту в улучшение английской фразеологии; и, действительно, мы часто удивляемся, обнаруживая многие удачи нашего родного идиома; и работа, хотя она может быть отталкивающей для некоторых из-за своего готического шрифта, совершенно понятна современному читателю. Стих, будучи прозаичным, сохраняет свою разговорную легкость, хотя и с большей серьезностью, чем подобает игривым темам; мы иногда чувствуем утомительность здравого смысла священника из Сент-Мэри Оттери.

Издание 1570 года «Корабля дураков» содержит другие произведения Баркли. В своих «Эклогах» наш добрый священник, который не писал, как он говорит, «для хвалы человека», предавался своей этической и теологической жилке в пасторальной поэзии; и собеседники — это горожане, спорящие с людьми из деревни, и поэты со своими покровителями. Превратить пастухов в схоластических спорщиков или городских сатириков было неестественной переменой; но этот причудливый вкус был введен Петраркой и Мантуаном; и первые эклоги на английском языке, которые, как говорит нам Уортон, принадлежат Баркли, приняли эту странную форму — несоответствие, которое наш Спенсер не имел навыка избежать и за которое Мильтон был порицаем. Менее удачные аномалии гения часто увековечиваются бездумным подражанием тех, кто должен быть наиболее чувствителен к их деформации.

В эклогах Баркли деревня всегда представлена в обедневшем, подавленном состоянии; и великолепие города, и роскошное потакание горожанина и придворного предлагают странный контраст с крайней нищетой земледельца. Мы можем сделать вывод, что деревня была плачевно разорена или заброшена в гражданских войнах, которые полвека спустя должны были быть покрыты тучными быками гразеров Елизаветы.

1 Гравюры на дереве в этом издании жалкие; хотя отчасти они скопированы с прекрасных образцов искусства, которые украшают латинскую версию Лохеруса.

2 Один из них, «Диалог между горожанином и деревенщиной», был перепечатан Обществом Перси под редакцией мистера Фэрхолта, который дал дайджест других Эклог в Предисловии. — Ред.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР СЭРА ТОМАСА МОРА.

Если искусство биографии — это развитие «правящей страсти», то именно в сильных характерах мы должны искать единственную черту. Ученый и медитативный, как сэр Томас Мор, шутливый юмор, философская веселость, которой он предавался как в важных, так и в обычных случаях, служили его мудрой цели. Кажется, он искал убежища от глупостей других людей, отступая к приятности своих собственных. Серьезные люди порицали его за отсутствие всякой серьезности; и некоторые воображали, что своеобразие его шутливого нрава, который иногда казался даже смехотворным, доведено до аффектации. Это было, безусловно, присуще ему — это был конституционный темперамент — он вплелся в его волокна — он выдавал себя на его лице. Мы обнаруживаем его по комической жилке его мальчишества, когда он был среди актеров; мы преследуем его через многочисленные сделки его жизни; и мы оставляем его в самом последнем торжественном конце, когда жизнь и смерть были в секунде друг от друга, произносящим три шутки на эшафоте. Даже когда он, казалось, покинул мир и положил голову на плаху, он велел палачу подождать, пока он не уберет бороду, заметив, «что она никогда не совершала никакой измены».