«Год в саду Ланкашира»

Среди других цветов редкой красоты сейчас (как однажды в саду «Чувствительного растения»),

«Нарциссы, прекраснейшие из всех, Кто вглядывается в свои глаза в глубине ручья, Пока не умрут от собственной дорогой прелести».

Интересно, было ли это из-за истории о Нарциссе и как символ эгоизма, что греки вплетали белые звезды этого цветка в спутанные локоны Эриний?

Белоцветники цвели обильно, но сейчас они отцветают. Греческое название белоцветника — лейкойон, буквально «белая фиалка», — и я думаю, возможно, что в отрывке Овидия, где он говорит о фиалке, маке и лилии, сломленных бурей, он на самом деле думает о белоцветнике. Я убежден, как уже говорил, что ирис никогда (как утверждал лорд Стэнхоуп) не назывался фиалкой.

Мои аурикулы не так хороши, как должны быть в ланкаширском саду, ибо из всех цветов это старый ланкаширский любимец. Он все еще известен как «базье» (искажение, несомненно, от «медвежье ушко»), и красивая ланкаширская баллада заканчивает каждый куплет рефреном,

«Ибо базье сладки в майское утро».

Старомодный водосбор в полном цвету, как и Aquilegia glandulosa. Я посадил Aquilegia cœrulea, но и растение, и некоторые семена, которые я посеял, подвели меня, и я наполовину боюсь, что мне никогда не удастся добиться успеха с этим лучшим из водосборов. Прежде чем я оставлю водосбор, позвольте мне упомянуть ошибку в одном из самых прелестных стихотворений Джин Ингелоу, которую ее литературные критики, кажется, никогда не замечали. Она говорит —

«О водосбор, открой свою сложенную обертку, Где живут два голубка-близнеца».

Но она путает водосбор с аконитом. Голубки водосбора группируются вокруг центра, как голубки на вазе Плиния. Голубки аконита видны только тогда, когда вы снимаете «обертку», и тогда старая идея заключалась в том, что они везут «колесницу Венеры».

Случайная группировка растений на смешанном бордюре часто бывает очень удачной. Неделю или две назад я обнаружил растущим из пучка незабудок растение рябчика шахматного. Голубые глаза незабудки, казалось, смотрели вверх на висячие колокольчики рябчика и были приятным контрастом к красно-коричневому цвету его лепестков. Название Джерарда для рябчика было «турецкая или цесарочья курица», а само название рябчика (Fritillary) произошло от fritillus или стаканчика для костей, который обычный рябчик, как полагали, напоминал своей окраской.

Посреди каждой группы клумб, которые разделяет травяная дорожка, находится круглая клумба, полная американских кустарников. Среди этих кустарников есть несколько довольно хороших кальмий. Очень часто они вообще не цветут или в лучшем случае дают цветок только кое-где. В этом году они усыпаны цветами, которые сейчас как раз готовы раскрыться, и у меня будет такое зрелище цветов кальмии, какого я не видел с тех пор, как двадцать два года назад бродил среди зарослей кальмии в лесах Вирджинии; и цветок так прекрасен — розовый снаружи, а внутри, как говорит Рескин, «как будто выбиты рельефы в полом серебре, выбитые, по-видимому, на каждом лепестке тычинками вместо молотка».

Другая клумба, которая будет очень эффектной через день или два, — это клумба махрового персидского шиповника, пришпиленного и сформированного. Фестоны желтых бутонов почти раскрылись и будут представлять собой одну массу сладких и прелестных маленьких роз.

Клумба с немофилой удалась очень хорошо, но мы не посадили ее так густо, как следовало бы, и кое-где есть пустые места.

Мне еще нужно упомянуть большие кусты, или, скорее, деревья боярышника, некоторые из которых стоят перед окнами столовой, в то время как другие разбрасывают свой аромат через живую изгородь, разделяющую сад и хутор. Есть еще одна ланкаширская майская песня, из которой я не могу не процитировать несколько строк, так как она мало известна. Майские певцы приходят к двери и поют (или, скорее, пели, ибо обычай у нас больше не соблюдается): —

«Мы бродили всю эту ночь, И почти весь этот день; И теперь, вернувшись назад, Мы принесли вам майскую ветвь. Майскую ветвь мы вам принесли, И у вашей двери она стоит; Это всего лишь росток, но он хорошо расцвел, Трудами рук Господних».

VII.

Летний сад — Буддлея — Гентские азалии — Смешанные бордюры — Розы — Зеленая роза.

13 июля. — Прошел более долгий, чем обычно, интервал с момента моих последних записей; но я был в отъезде среди сольданелл и горечавок Швейцарии, и мне пришлось оставить свой сад на попечение садовника. Теперь, когда я вернулся, я обнаружил, как много произошло и как много я, должно быть, пропустил. Клумба с немофилой, как я слышал, постепенно заполнилась и стала сплошным полотном блестящего синего цвета. Клумба с анемонами была очень хороша, а с ранункулюсами — вполне сносна; но лучше всего, как я и знал, была клумба с розами-шиповниками с их сформированными ветвями, усыпанными сладкими маленькими желтыми цветами.

Кальмии тоже отцвели, и альпийские рододендроны (Roses des Alpes) также почти на исходе; но я только что нашел их дикорастущими на Венгерн-Альп, и это должно быть моим утешением. Нет ничего, о чем я больше жалел бы, что пропустил, чем большой кустарник — почти дерево — буддлеи изменчивой (Buddleia globosa), которая растет в центре одного из миксбордеров. Она была, как всегда, покрыта своими золотыми шарами, пахнущими медом и напоминающими старый сад в Сомерсетшире, который я знал много лет назад. Это, безусловно, правда, что ничто так не вызывает ассоциации с прошлым, как чувство обоняния. Дуновение аромата, прокрадывающееся по воздуху или проникающее в открытое окно, — и вспоминается какое-то далекое место в какой-то давно прошедший день, когда тот же аромат витал вокруг, и на одно мгновение прошлое кажется более реальным, чем настоящее. Буддлея, магнолия и один-два других цветка всегда обладают этой властью надо мной.

У меня все еще цветет одна азалия, и только одна; у нее маленький и очень ароматный белый цветок.

Я в последнее время читал несколько статей о цветах-мухоловках. Известно ли, что ни одна мухоловка не является более жестокой и жадной, чем обычная гентская азалия, особенно, думаю, большая сладкая желтая? На одном единственном цветке, который я сорвал как раз перед отъездом из дома, в конце мая, я нашел не менее шести мух; четыре из них были совсем мертвы, а от одной или двух не осталось ничего, кроме клочка крыла. Две другие были еще живы, но азалия уже почти выпила из них всю жизнь и держала их так крепко своими липкими волосками, что я едва мог освободить их из ее хватки. На других цветах в соцветии были другие мухи, три, четыре или пять; так что весь куст азалии, вероятно, поймал несколько сотен.

Миксбордеры почти отцвели — по крайней мере, волосистый красный мак, лилейник и ранний пурпурный гладиолус отцвели, и, конечно, ирисы и пионы. В настоящее время различные колокольчики, валериана (которую я видел на днях высаженной на клумбы в Льеже), а также белая и оранжевая лилии — самые яркие вещи, что у нас есть. Есть также коровяк, который стоит того, чтобы найти для него уголок в любом саду. Не так давно я видел в какой-то книге о прогулках по нашим южным графствам сравнение шпиля собора с его пинаклями и краббами с колосом цветка коровяка. Это, безусловно, коровяк (отличительного названия которого я не знаю), который сейчас цветет у меня; и, действительно, это сходство приходило мне в голову еще до того, как я прочитал книгу.

Но мне едва ли хочется задерживаться на других цветах, когда розовые клумбы в самом полном своем великолепии. Летние розы, должно быть, были лучше две недели назад, но ремонтантные так хороши, как только могут быть, и многие летние розы еще остаются. Я иногда боюсь, что страсть к крупным, хорошо сформированным цветам и желание новизны заставят некоторые из дорогих старых роз нашего детства уйти в полное забвение; однако, когда мы думаем о розе, о которой писал любой поэт, это будет не «La France», или «Sénateur Vaisse», или «Alfred Colomb» — какими бы прекрасными они ни были. Когда Херрик предупреждает нас —

«Собирайте бутоны роз, пока можете»,

или когда Гуд говорит нам —

«Это был месяц роз, Мы срывали их, проходя мимо»,

— их розы были иными, чем любимые розы сегодняшнего дня. Возможно, это была старая столистная роза, большой куст которой растет рядом с клумбой лаванды и приятно ароматизирует сад, когда вы входите в него. Возможно, это была портлендская роза, которой у меня есть три клумбы и которая лучше любой другой розы подходит для приготовления попурри, как могут узнать к своей выгоде молодые леди на картине мистера Лесли. Возможно, это была моховая роза с ее моховитыми бутонами и ароматными цветами, для которой у меня есть отдельная клумба. Возможно, это была «Maiden Blush», или «Йорк и Ланкастер», или сладкая старая китайская роза с ее розовыми лепестками-ракушками, которая появляется так рано и задерживается так поздно — последняя роза не лета, а осени. Затем есть другие старые розы, которыми не следует пренебрегать. «Rose Unique», которая является белой столистной розой, — одна из них; «Rose Celeste», тонкие нежные бутоны которой так прекрасны, — другая. Затем есть маленькая «Rose de Meaux» и старая дамасская роза, которая, действительно, кажется, почти исчезла.

Должно быть, это была одна из этих роз, будьте уверены, а не чайная или ремонтантная, которую леди Коризанда находит в своем саду для Лотара.

Не то чтобы мы не были благодарны за новые розы с их блестящей окраской и совершенной формой, но мы не хотим, чтобы старые были забыты. «Gloire de Dijon» и «Général Jaqueminot» кажутся мне самыми энергичными и самыми полезными, если не самыми прекрасными; но у меня есть два старых штамбовых растения, которые в данный момент более эффектны, чем все, что у меня есть. Одно — «Boule de Nantes», другое — старая летняя роза, названия которой я не знаю, но которая, когда полностью распускается, очень напоминает «Comtesse de Jaucourt». Они никак не сформированы, и я обнаружил, измерив их кроны, что одна имеет окружность 12 футов, а другая — 12½ футов. На юге Англии, несомненно, иначе, но для нас это большие размеры; и, конечно, ничто из того, что я сейчас получаю из питомников, не склонно достигать и половины этого размера.

В моем саду есть одна роза, которая процветает обильно, но это единственная роза, от которой я отказался бы дать черенок. Она настолько уродлива, что не стоит ничего, кроме как диковинка; и если бы она перестала быть диковинкой, она была бы совершенно бесполезна. Это зеленая роза. Я получил маленькое растение из Балтимора, в Америке, несколько лет назад и нахожу его совершенно зимостойким. Она цветет очень свободно, и все лето; бутон по виду — идеальный бутон розы, но раскрытый цветок показывает, что роза имеет чудовищный, а не естественный рост; лепестки, как мне кажется, вовсе не настоящие лепестки, а расширение зеленого сердца, которое часто появляется у роз и которое здесь было так культивировано, что заняло место естественной розы. Эти лепестки грубые и неровные, с зазубренными краями и очень слабым ароматом.

Как роза вплетается во всю историю и всю литературу! Есть розовые сады Персии и любовь розы и соловья; есть те знаменитые розы, когда-то сорванные в саду Темпла, «бледные и кровавые лепестки» которых (используя удачное выражение Готорна) были разбросаны по многим английским полям сражений; есть золотая роза, которую Папа дарит как лучший из даров самым выдающимся среди католических монархов — символ одновременно увядающей земной жизни и неувядающей жизни на небесах.

Из английских поэтов есть ли хоть один, кто не воспевает розу, и из всех есть ли хоть один, кто извлекает из нее более нежную мораль, чем Уоллер в «Иди, прекрасная роза»?

Но ни один народ никогда не любил розу так, как греки, и именно их легенда рассказала нам, как роза появилась на свет. «Плач по Адонису» Биона был переведен миссис Браунинг, и я не знаю перевода, равного ему по общей верности и силе выражения. Мне кажется, в целом, это, пожалуй, лучший перевод на языке. Вот строки, которые рассказывают эту часть истории: —

«Ах, ах, Киферея! Адонис мертв; Она плакала слеза за слезой вместе с кровью, которая пролилась, И обе превратились в цветы для земного сада, — Ее слезы в анемон, его кровь в розу».

Другое, еще более знаменитое греческое стихотворение о розе — это стихотворение Сапфо, которое миссис Браунинг также перевела прекраснейшим образом — достойная задача, объединяющая имена двух великих поэтесс Греции и Англии. Стихотворение начинается: —

«Если бы Зевс в своем веселье выбрал нам короля цветов, Он позвал бы розу и по-королевски увенчал бы ее: Ибо роза, эй! роза — это грация земли; Это свет растений, растущих на ней».

Неудивительно, что греки плели свои венки из роз, или что «под розой» они проводили много веселых и счастливых часов, которые должны остаться в памяти, если не рассказаны словами.

Моя ковровая посадка, конечно, закончена, но об этом я должен рассказать в следующий раз. Погода была жаркой, и дождь теперь будет кстати.

VIII.

Урожай фруктов — Клубника «Hautbois» — Лилия золотистая — Турецкая гвоздика — Гвоздики — Ковровая посадка.

15 августа. — Это, я обнаружил, опасная вещь — оставлять сад без присмотра даже на месяц. Лучший из садов, вероятно, в чем-то будет уступать, и я, конечно, обнаруживаю несколько моментов, которые были бы иными, если бы я оставался дома. Моих читателей вряд ли заинтересуют подробности моих обид; приятнее рассказать, где мы преуспели.

О стеновых фруктах, однако, я должен упомянуть. Муравьи и тля, и, возможно, некоторые заморозки, полностью уничтожили урожай персиков. Нет ни одного персика, а нектаринов, которые, безусловно, являются более выносливым фруктом у нас, всего тридцать штук! Абрикосы удались неплохо и были такими ранними, что мы собрали три или четыре в последние дни июля — на целый месяц раньше их обычного времени. Абрикос «Мурпарк», которым мы обязаны сэру Уильяму Темплю, по-прежнему лучший. Кстати, он говорит нам, что римское название абрикосов — Mala epirotica. Является ли это корнем слова «абрикос» (Apricot), или мы все еще можем рассматривать его как происходящее от «apricus», «солнечный фрукт» — фрукт, который любит солнце и впитал его яркий цвет?

Из более мелких фруктов вишни были неудачей, за исключением, конечно, морелей. Крыжовник удался хорошо, хотя я боюсь, что не могу конкурировать с гигантским крыжовником ланкаширской выставки крыжовника. Смородина, будь то у стены или на кустах, была отличной, а черная смородина взяла бы приз на любой выставке. Мы теперь накрываем сеткой некоторые кусты смородины для поздней осени. Малина, которую мы формируем арками, удалась сносно, и у нас должен быть второй урожай белой малины в октябре.

Клубника была средним урожаем, а маленькая альпийская была отличной — такой крупной, такой ароматной и такой напоминающей Швейцарию!

Я пытаюсь также впервые выращивать клубнику «Hautbois», которая почти неизвестна у нас. Мы пока не очень успешны, и я хорошо знаю, насколько капризный это фрукт в отношении завязывания. Год или два назад я завтракал с известным и очень учтивым врачом в Лондоне, который с тех пор умер. На столе было блюдо прекрасной клубники «Hautbois». Мы все восхищались. «Да, — сказал наш хозяин, — они сейчас становятся очень редкими. Иногда пациент говорит мне: «Можно мне немного фруктов?» «Конечно, нет!» — мой ответ. «Неужели несколько ягод клубники?» Тогда, чтобы не казаться большим скрягой, я говорю: «Ну, несколько ягод клубники, но убедитесь, что это «Hautbois»»; и я знаю, что они не могут их достать!» Для обычной клубники «Hautbois» — это то же самое, что чайная роза для обычных роз; у нее аромат, присущий только ей, и не похожий ни на какой другой.

В цветнике самая лучшая клумба — та, которая у меня есть последние три года. Это клумба лилии золотистой (Lilium auratum) с темным гелиотропом, растущим между ними. Я выкапываю луковицы лилий на зиму, подращиваю их в тепле, а затем высаживаю. Они действительно прекрасны, и с каждым годом кажутся все более энергичными. У некоторых четыре цветка, у некоторых шесть или восемь, а у одной целых десять. Сильный аромат тяжело лежит на том конце сада, и я думаю, что эту лилию никогда не следует заносить в дом. Любопытно, как варьируются цветы; у некоторых золотые полосы намного глубже, у некоторых темные винно-красные пятна намного многочисленнее.

Другая клумба — из лилии прекрасной (Lilium speciosum), посаженной на место клумбы турецкой гвоздики, которая была настоящим сиянием цвета в начале лета. Эта дорогая старая турецкая гвоздика, которая была любимицей в старых коттеджных садах и которая вместе с полынью и гвоздикой была избранным цветком для петлицы деревенского мальчика, сейчас слишком сильно запущена. Ее богатые бархатные соцветия двадцати различных оттенков создают клумбу исключительной красоты. Она отцветает слишком быстро, но ее можно заменить (могу ли я сказать?) чем-то другим. Во вторую клумбу турецкой гвоздики я поместил луковицы гладиолусов, и теперь они начинают цвести из зеленой подушки, с которой мы срезали увядшие цветы.

Клумба со сладкой маленькой розовой гвоздикой, конечно, уже давно отцвела, и хотя клумба сейчас совсем без цветов — ибо я не могу тревожить корни — стоит пожертвовать некоторым цветом осенью ради трех летних недель восхитительного аромата. Группы белых гвоздик были не менее сладкими на миксбордерах, а теперь их место занимают гвоздики садовые.

Любопытно, что такой знакомый цветок, как гвоздика, едва упоминается великими поэтами. Шекспир только называет ее, и я не думаю, что Марвелл делает это. Мильтон в «Лицидасе» едва намекает на «белую гвоздику», а у Коули нет отдельного стихотворения в ее похвалу. Действительно, можно сказать в целом, что, за исключением розы, цветы, которыми наслаждались поэты и которые они увековечили, — это цветы весны. Коули, который писал как садовод, является почти единственным исключением. Есть, однако, довольно красивая и причудливая маленькая песенка Херрика «К гвоздикам»: —

«Оставайтесь, пока хотите, или уходите; И не оставляйте аромата за собой: Но поверьте мне, я узнаю Место, где я могу найти вас: В щеке моей Лючии, Чью ливрею вы носите, Играйте вы в прятки, Я уверен, что найду вас там».

К обычной ковровой посадке обычных садов я питаю настоящее презрение. Она одновременно криклива и монотонна. Сад остается голым восемь месяцев в году, чтобы в четыре самых жарких месяца был блеск самого жаркого цвета. Те же комбинации тех же цветов появляются везде, куда бы вы ни пошли. Кальцеолярии, вербены и зональные пеларгонии с бордюром из пиретрума или ясколки — вот и все. Нет ни мысли, ни воображения. «Ковровый материал» собирается и высаживается, и каждый год посадки — это повторение предыдущего; и таким образом, как так верно говорит Форбс Уотсон, «садовники учат нас слишком мало думать о растениях индивидуально и смотреть на них главным образом как на собрание красивых цветов. В этих цветущих массах трудно отделить одно от другого; все производят примерно одинаковое впечатление. Следствие этого в том, что люди видят цветы на наших клумбах, не желая ничего о них знать или даже спрашивать их названия». Любой интерес к отдельным растениям невозможен, и к тому же они, почти без исключения, являются безликими растениями, к которым не привязана никакая ассоциация и о которых заботятся лишь потому, что они дают линию или пятно красного или желтого цвета в саду. «Похоть очей и гордость житейская» — мало чистого удовольствия можно извлечь из «коврового материала», чем передают эти слова. Однако реакция уже наступает, и использование эхеверий и тому подобного свидетельствует по крайней мере о более утонченном вкусе к цвету, хотя сами по себе они не могут быть менее интересными. Тем временем, поскольку некоторые ковровые клумбы всегда будут необходимы, мы можем попытаться разнообразить их как можно больше. Следующие из них — одни из моих самых успешных: — Клумба агапантуса с его красивой листвой и небесно-голубыми зонтиками окружена ярко-желтой гацанией; клумба алой лобелии кардинальской (это ли «кардинальский цветок», о котором говорят американские писатели?) окаймлена белым фалярисом, а тот, в свою очередь, синей лобелией; и вторая клумба той же лобелии кардинальской, бронзовая листва которой так хорошо гармонирует с колосьями светящегося красного цвета, имеет рядом лобелию синюю, а золотой пиретрум в качестве бордюра. Другая клумба — из хумеи изящной, окаймленной белой пестролистной пеларгонией «Мисс Кингсбери», а та, в свою очередь, синей лобелией. В другие клумбы я ввел пеструю алоэ и аралию в качестве центров для более карликовых и ярко окрашенных вербен.

Из пестролистных пеларгоний я нахожу «Beauty of Calderdale» самой эффективной и энергичной, и хотя мне говорят, что «у миссис Поллок превосходная конституция», у меня она чувствует себя хуже. Еще одна клумба, которая сейчас отцвела, была слишком красивой, чтобы я не упомянул ее; это была клумба антирринумов всех цветов, и я, безусловно, повторю ее в следующем году. Наконец, у меня есть большая клумба клематиса Жакмана в полном великолепии. В прошлом году он чувствовал себя довольно хорошо, но растения были сравнительно слабыми, и цветы волочились по земле. В этом году растения выросли энергично, и я натянул ивовые прутья по всей клумбе, так что пурпурные цветы вьются и цепляются за них и сейчас представляют собой идеальную массу цветения.

На доме клематис шерстистый с его большими дисками сиренево-серого цвета также очень красив и, кажется, чувствует себя как нельзя лучше.

Во внешнем саду большая группа желтого ракитника сделала бордюр у парадной двери сияющим золотым светом; а в виноградной оранжерее прекрасная клетра древовидная — «ландышевое дерево» — была усыпана гроздьями своих нежных и нежно пахнущих цветов.

Погода полностью испортилась за последние две недели, и теперь мы жалуемся на слишком много, а не слишком мало дождя.

IX.

Сорняки — Томаты — Тритомы — Ночные цветы — Туберозы — Магнолия — Астры — Индейская кукуруза.

4 сентября. — «Дождь идет каждый день». Он находит путь через старые балки моей первой виноградной оранжереи, и виноград приходится вырезать десятками. Он заливает пеларгонии и вербены, пока их цветы наполовину не смыты. Он пропитывает лепестки больших лилий и превращает их в болезненно-коричневые. Слизни, полагаю, любят это, ибо они выползают из густых живых изгородей из самшита и причиняют весь вред, какой могут. Сорняки тоже всех видов процветают пышно, и мы находим нелегкой работой опережать их. У автора «Моего лета в саду» — самой юмористической маленькой книжки о садоводстве, когда-либо написанной, — никогда не было таких проблем с «портулаком» (что такое «портулак»?), как у меня с крестовником. У меня его достаточно, чтобы прокормить всех канареек в приходе. Затем, помимо более обычных и вульгарных сорняков, у меня есть две разновидности кипрея, которые насеялись по всем бордюрам и вечно появляются там, где я наивно полагал, что они были полностью выкорчеваны. Желтая кислица тоже превратилась в неприятность и распространяется там, где ее никогда не хотели. Тем временем летние фрукты отцвели. Немногие нектарины, что у нас были, собраны, и большая часть инжира. Яблочная комната начинает заполняться «Кесвик Кодлинг» для кулинарных целей и «Франклин Голден Пиппин» для десерта. Пока ни одна из наших груш не созрела. Шелковица в саду сбрасывает свои плоды до того, как они созреют, но она слишком затеняется садовыми деревьями, и, если бы не это, было слишком мало солнца, чтобы дойти до нее. Мы используем шелковицу, однако, для пирогов и для шелковичного мороженого, которое я могу полностью рекомендовать. Томаты краснеют в больших количествах вдоль садовых стен. Мы выращиваем два сорта, «Keye's Prolific» и «Orangefield Dwarf», и я едва ли знаю, какой лучше. Раньше томат был известен как Pomum amoris, или «любовное яблоко», и, по-видимому, выращивался только как садовое украшение, а не для использования. Коули упоминает его в своей «Флоре» вместе с наперстянкой и канной. Джерард говорит о нем: «В Испании и тех жарких регионах они используют яблоки, приготовленные и сваренные с перцем, солью и маслом; но они дают очень мало питания телу, и то же самое вредно и портится». Не упоминает томаты и Батти Лэнгли, писавший в 1728 году, хотя он дает длинные списки «сырых салатов», которые включают цветы настурции, эстрагон, цветы огуречной травы и щавель.

Самыми красивыми из наших клумб в настоящее время (если не считать, как всегда, клумбы с клематисом Жакмана и алой лобелией) являются постоянные клумбы с книфофиями, которые держат свои оранжево-малиновые булавы так густо, как только возможно. Впрочем, эти книфофии смотрелись бы гораздо выигрышнее, если бы их посадили рядом с арундо тростниковидным, белые султаны которого создают самый удачный контраст с их пылающими колосьями. Пампасная трава подошла бы еще лучше, но мне не удалось добиться того, чтобы они цвели одновременно. Участок с книфофиями на углу лужайки оказался неудачным из-за небрежности садовника, который скосил их вместе с травой во время стрижки газона.

Мне осталось упомянуть еще одну клумбу, также постоянную. Она представляет собой массив анемоны японской [9] белой в окружении статице широколистной. Эта анемона с белыми лепестками вокруг желтой сердцевины, похожая на совершенную белую дикую розу, — прекрасный цветок, а серые ветвистые соцветия статице удивительно гармонируют с ней.

Вдоль бордюра виноградной оранжереи тянулся длинный ряд левкоев, астр и резеды, и аромат был восхитительным, особенно ближе к вечеру или после теплого дождя. В жаркую погоду в саду становится почти слишком жарко, когда солнце светит во всю силу, и я всегда старался выращивать ночную фиалку и другие подобные цветы, чтобы сад к вечеру становился как можно более благоухающим; но в этом году эти однолетники, как и многие другие, не удались. С другой стороны, крупная высокая энотера каждую ночь раскрывает сотни желтых звезд; и, что еще лучше, прекрасная энотера тараксоколистная на миксбордерах распускает множество своих крупных белых цветов, которые мерцают среди густой зеленой листвы прямо у земли. Думаю, в следующем году я отведу под эту белую энотеру целую клумбу; она того стоит.

Георгины в этом году у меня удались, а вот с мальвами вышло плохо. Табак, который я обычно выращиваю и который в прошлом году был так хорош, тоже меня подвел; как и ледяник, баклажаны и амарант иволистный, и я не вижу для этого какой-либо веской причины.

Тубероза, цветок, о котором даже в совершенном саду «Чувствительного растения» говорили, что он

«Самый сладкий из всех растущих цветов»,

был у нас очень ароматным. Но мы не осмеливаемся оставлять его в саду; мы заносим горшки с их высокими зелеными стеблями, увенчанными восхитительными соцветиями, в центральный холл, и теплый аромат поднимается по лестнице и плывет вдоль открытой галереи наверху.

19 сентября. — Я только что срезал со стены между виноградными оранжереями самый прекрасный цветок, который мне когда-либо доводилось видеть, — цветок того, что я считаю лучшим растением в мире, — магнолии крупноцветковой. Он такой большой и округлый, такого насыщенного кремового цвета и с таким богатым сильным ароматом. Даже тубероза кажется плебейским цветком рядом с магнолией. Лишь однажды я видел, как эта магнолия растет на лужайке в виде штамбового растения, и я никогда не видел более величественного цветущего дерева, когда его темно-зеленые листья поднимали крупные белые чаши, чтобы поймать свежайшую небесную росу. Но каково же должно быть там, где это прекрасное дерево растет в диком виде, как на

«Холмах, заросших высокой магнолией»,

где любила бродить Гертруда из Вайоминга?

И когда я срезаю эту магнолию, меня охватывает чувство, что теперь год в саду завершен. У нас может быть еще месяц цветов, но это цветы, которые задерживаются, а не те, что открывают для нас новые радости; остается лишь астра новобельгийская, ибо «астра новобельгийская цветет одиноко и поздно», — прежде чем мы дойдем до хризантем и зимы. Мы получили все, что могли дать нам лето и осень, и кажется, будто природа исчерпала всю свою энергию и готова к долгому отдыху. Фуксии, которые появляются год за годом, все еще очень красивы. Жасмин с пестрыми листьями, цепляющийся за старый кирпичный пьедестал посреди клумбы с кальмиями, все еще раскрывает свои белые цветы. Эскаллония, растущая вдоль дома, будет свешивать свои красные цветы перед окнами библиотеки еще две недели. Но год фактически подошел к концу, и мы говорим только о луковицах для весны или о пересадке кустарников в начале зимы.

И все же я нахожу две вещи, о которых мне еще нужно сказать. Астры были хороши. Я посадил их среди клумб со штамбовыми розами, и они очень нарядны. Прошло много лет с тех пор, как я нашел дикую астру Америки, растущую на склоне холма в Конкорде за домом Готорна, и вспомнил строки Эмерсона —

«Не корите меня, трудолюбивый отряд, За праздные цветы, что я принес; Каждая астра в моей руке Возвращается домой, нагруженная мыслью».

Затем, рядом с виноградной оранжереей, растет небольшой ряд индийской кукурузы. Растения достигают от 9 до 11 футов в высоту, и каждое несет свой цветущий султан наверху и початки с кисточками внизу. Есть две разновидности: одна желтая, другая красная. Я прорастил их в тепле и высадил, когда они были около фута высотой. В этом году, как и три года назад, они у меня созрели, и на одном растении, как ни странно, часть цветка сама плодоносила! Я недостаточно ботаник, чтобы понять, как это произошло. [10]

X.

Бабье лето — Фруктовый сад — Барбарис — Белая фасоль — Пересадка — Альпинарий.

15 октября. — Это лето святого Луки, или «индейское лето», как его называют в Америке. Воздух мягкий, теплый и тихий. Желтые листья падают с буков в бесчисленном количестве, но медленно и бесшумно, словно не желая расставаться с ветвями. Грачи снова возвращаются к нам через поля и шумят среди пустых гнезд, которые были их домом весной. Ремонтантные розы выпускают свои последние бутоны, и антирринумы, коровяки и некоторые другие цветы также показывают себя «ремонтантными». Повсюду разлит аромат увядающих листьев и запоздалых цветов.

Но во всем этом есть печаль. Мы не можем обманывать себя, мы знаем, что все теперь кончено и что в любой момент могут ударить морозы, оставив нам лишь тлен и смерть.

В «Земном рае» Морриса есть несколько строк — пожалуй, самые лучшие строки во всей поэме, — которые говорят о последних мирных днях стариков, как

«— подобно тем дням поздней осени, Когда тот, кто случайно задержится в городе, Открывает окно, чтобы впустить целебный воздух, И, видя золотое туманное небо таким прекрасным, И слыша из какого-то городского сада, как грачи Наполняют воздух музыкой — Сладкой, полной надежды музыкой — думает: неужели это весна? Конечно, год вряд ли может погибать. Но затем он оставляет шум города, И видит, как падают увядшие скудные листья; Полупаханное поле, безликий садовый участок; Полный темный поток, давно забытый летом; Запутанные живые изгороди, где, ослабев и умерев, Вьющиеся растения роняют свои засохшие ягоды, И чувствует при этом коварство солнца, И знает, что приятное время почти прошло».

Разве картина была когда-либо нарисована правдивее? — и в любой день это может стать правдой для нас.

Наш сбор яблок закончился почти две недели назад; но как приятно было в саду, пока он длился, и как приятно было сидеть в углу у лип, откуда мы видим далекий шпиль на зеленых лесистых склонах. Серые, узловатые старые яблони по большей части хорошо потрудились. Особенно хороши «Рибстон Пиппин», как и яблоко, которое, как мы полагаем, является «Королем Пиппинов». С другой стороны, у нас есть несколько плохих и бесполезных сортов — вероятно, местных, — которые ни один помолог, каким бы способным и любезным он ни был, не взялся бы назвать. Одно из самых красивых яблок — и одно из лучших — это «Делавэр». Оно имеет оранжево-красный цвет и напоминает апельсин, когда висит на дереве. У него хрустящий, восхитительный вкус, но его нужно съедать, как только оно созреет, иначе оно быстро становится мучнистым. Действительно, все десертные яблоки, за редким исключением, лучше всего есть свежесобранными, или, что еще лучше, когда в какой-нибудь ясный мягкий день они только что упали на траву и лежат там, согретые лучами осеннего солнца.

О своих грушах мне сказать особо нечего: новые деревья, которые я посадил, едва начали плодоносить, а старые — низкого качества. Однако через год или два я надеюсь быть обеспеченным ими в течение всех зимних месяцев вплоть до середины весны. Сливы дали мало, а терн, который, как считается, так хорошо растет в Ланкашире, — полный провал. Я не должен забывать о красной сибирской райской яблоне, которая была усыпана плодами, и дерево которой должно найти свой уголок в каждом саду. Наконец, я должен сказать о барбарисе. Есть большой куст, который стоит у травяной дорожки в обнесенном стеной саду. Летом он был массой ароматных желтых цветов, вокруг которых всегда жужжали пчелы. Затем, по мере того как год становился старше, гроздья ярких кораллов свисали с него сверху донизу. Мы считаем наш барбарис не менее важным из нашего урожая фруктов. Мы консервируем их, некоторые гроздьями, некоторые собранными, как смородину. Мы кристаллизуем их в сахаре, и они становятся восхитительными бонбонами. Мы вымачиваем их в соли и воде, и они остаются ярким гарниром к холодному мясу или дичи. Наше дерево барбариса сейчас выглядит не лучшим образом; большая ветка засохла, и я должен ее срезать.

24 октября. — С тех пор как я писал, у нас был сильный шторм, который пронесся над нами и повалил вяз в лесу и прекрасный каштан в загоне. Я с трудом мог позволить себе потерять любой из них, и это слабое утешение — думать, что наши сложенные дрова переживут зиму. Это был «дикий западный ветер», о котором поет Шелли, который натворил бед; и мелкие ветки, разбросанные по всей лужайке и дорожкам, показывают нам, где он прошел.

Мы сейчас готовим нашу грядку для шампиньонов, ибо они понадобятся нам, когда закончатся зеленые овощи. Я мало что сказал об огороде, ибо не думаю, что он сильно отличается от огородов других людей. Однако наш горох послужил нам особенно хорошо, и последнее блюдо мы съели 1 октября — позже, чем я когда-либо прежде знал здесь. Один отличный овощ я обычно выращиваю, и я бы настоятельно рекомендовал его любому, у кого есть свободное место: это французская белая фасоль. У нас ее не часто увидишь, хотя она очень распространена во Франции. Это вид фасоли, у которой едят саму белую фасолину, а не нарезают стручок. Я подозреваю, что, если брать всю Англию, очень мало садов, где встречается белая фасоль.

Мы сейчас заняты посадками. Некоторые рододендроны и аукубы в бордюрах у передних ворот чахли — их душили корни вяза вокруг них. Мы перекапываем землю, обрезая мелкие корни, которые можем, и вносим навоз и новые кустарники. Мы сажаем ряд падубов, чтобы закрыть стену со стороны переулка. Мы переносим сализурию адиантовидную с ее странной листвой, похожей на гигантский папоротник адиантум, из угла в более видное место. Затем мы возьмемся за переустройство альпинария. О нем, кажется, я никогда не упоминал. Посреди небольшого леса когда-то был пруд, но я обнаружил, что стоячая вода и пропитанные влагой листья, которые падали и гнили там, не приносят пользы этому месту; поэтому я осушил воду и посадил вдоль склонов клумбы азалий и рододендронов, с примулами, фиалками и колокольчиками, а посреди всего этого я недавно поместил куст пампасной травы. На одном склоне я устроил альпинарий с каменным резервуаром в центре, где уже три лета цветет апоногетон двуколосый. У меня есть возможность подавать свежую воду в резервуар, и я вознагражден за все хлопоты, когда маленькие белые цветы-лодочки, наполненные восхитительным пряным ароматом, поднимаются на поверхность их крошечного озера. Однако альпинарий находится слишком сильно в тени и под капелью деревьев, и я не могу надеяться, что там будут расти нежные альпийские цветы. Очитки и камнеломки, водосборы, аубриеты, белый арабис и желтый вербейник, помимо папоротников различных видов, — все чувствуют себя хорошо. В другой части леса есть альпинарий из бревен, который я полностью покрыл крупным белым вьюнком, который разрастается по своей воле и раскрывает свои цветы, иногда по дюжине за раз, в течение всех летних месяцев. За ним есть небольшой участок колокольчиков, затем еще клумбы рододендронов, а затем короткая прогулка, которая ведет нас по частной дорожке к деревенской церкви, а затем по другой ветке возвращается к дому. В этой части территории еще есть место для посадок, и я, вероятно, попробую посадить древовидные рододендроны. Штамбовая жимолость, которую я пытался вырастить, пока не дала результатов; ее побеги обмерзают от северо-восточных ветров, но я пока не отчаиваюсь. Самым полезным подлеском я нахожу бузину; она процветает удивительно хорошо и покрыта цветами и ягодами. Один сорт, бузина с петрушколистными листьями, здесь так же вынослив, как и обычная бузина, и гораздо более изящен в своем росте.

Теперь нам нужно занести в помещение наши нежные и полувыносливые растения, опасаясь внезапных заморозков. Крупные мирты, которые стояли в своих ящиках, должны быть помещены в безопасность, а лобелия кардинальская и другие ковровые растения, которые могут понадобиться нам в следующем году, должны быть убраны.

XI.

Лес и увядшие листья — Статуи — Солнечные часы — Снег — Планы на весну — Заключение.

7 ноября. — Мягкая осенняя погода все еще щадит цветы, которые оставили нам дожди, и кое-где видны признаки, словно другой весны. Фиалки вдоль травяных дорожек, цветущая земляника и сегодня маленькая желтая роза на почти безлистной ветке напоминают нам о первых месяцах года, которого больше нет. Но здесь есть и некоторые цветы ноября. Земляничное дерево снова раскрыло свои гроздья восковых розовых цветов, а хризантемы снова цветут на клумбах в кустарнике. Год почти завершил свой круг с тех пор, как я впервые написал эти заметки, и сегодня я говорю о цветах — тех же, но не тех же, что были одиннадцать месяцев назад.

Деревья потеряли почти каждый лист, и наш маленький лес обнажен, как лес, в котором когда-то гулял бедный Мильвуа, которому предстояло вскоре умереть, когда

«Осень устлала землю Останками наших лесов; Роща была без тайн, Соловей был без голоса».

Была ли в более счастливые дни «тайна» за пределами очарования колышущихся ветвей и шепчущих листьев?

Другое французское стихотворение об увядшем листе более известно, ибо именно Маколей перевел стихи Арно и передал последние три строки так совершенно: —

«Я иду туда, куда идет все, Куда идет лист розы, И лист лавра».

Среди моих идей — я не могу назвать это планом, ибо мой ум еще не совсем решил — мне отчасти хочется поставить статую какого-нибудь рода в уголке маленького леса, где буки растут выше всех, а бузина самая густая. Такие вещи когда-то были обычным делом, а потом они стали такими обычными и часто такими неуместными, что стали абсурдными. У каждого виллы-сада была своя статуя и свой альпинарий.

У Батти Лэнгли есть забавная глава о статуях. Он говорит: «Ничто так не добавляет красоты и величия садам, как прекрасные статуи, и ничто не является более неприятным, чем когда они неправильно расположены; как Нептун на террасной дорожке, холме и т. д.; или Пан, бог овец, в большом бассейне, канале или фонтане»; и затем, «чтобы предотвратить такие абсурды», он дает самые подробные указания. Марс и Юпитер, Слава и Венера, Музы и Парки, Атлас, Геркулес и многие другие предназначены для открытых центров или лужаек. Сильван, Актеон и Эхо — среди тех, кто рекомендуется для лесов. Нептун, Океан и Наяды подойдут для каналов и рыбных прудов. Помона и Геспериды — для фруктовых садов, Флора и Рунцина («богиня прополки») — для цветочных садов, Вакх — для виноградников, Эол — для высоких террасных дорожек, а «богиня Валлонта» — для долин. Он дает правильных божеств для загонов, для пшеничных полей, для «засад» и для ульев. Короче говоря, нет места, для которого он не считал бы статую декоративной и уместной. Надеюсь, он одобрил бы мою собственную очень скромную идею, которая заключается в статуе Гиацинта — ибо там, где я думал ее поместить, дикие гиацинты или колокольчики будут собираться в группы и сделают траву синей. Поэзия садов настолько полностью игнорируется в эти дни «ковровых посадок», что хорошо сделать все, что можно правильно сделать, без экстравагантности вкуса или метода, чтобы возродить ее.

Во внутреннем саду я также думаю поставить солнечные часы, которые были бы в хорошем соответствии с довольно формальным характером клумб. Прекрасная книга миссис Гэтти о солнечных часах должна помочь мне с девизом. Они бывают двух видов — девизы, которые предупреждают, и девизы, которые утешают. «Ночь грядет» [11] или «Pereunt et imputantur» — хорошие примеры первого; «Horas non numero nisi serenas» или «Post tenebras lucem spero» — лучшие примеры второго. Но есть стих миссис Браунинг, который (если я могу так адаптировать его с небольшим изменением во второй строке) составил бы еще более прекрасную надпись —

«Смотри, тень на циферблате, В судьбе каждого, Отмечает прохождение испытания, Доказывает присутствие солнца».

28 ноября. — Мы просыпаемся и видим снег, густо лежащий на земле, на лужайке и цветочной клумбе, и дети с раннего утра катают огромные снежки на траве. Этот снег — лучшее, что может быть для сада, ибо у нас уже была пара ночей сильных морозов, которые убили все, до чего смогли дотянуться наши травянистые растения. «Последние радости осени были скошены ранним холодом», как в саду «Старого поместья» лорда Хоутона, и георгины и фуксии сморщились в коричневые неприглядные пучки. Мы укрыли инжирные деревья на стене. Мы перекопали бордюры в кустарнике. Мы закончили наши последние посадки — катальпу в одном месте, павловнию в другом — и еще несколько фруктовых деревьев в саду. Мы посадили наши луковицы и посеяли наши осенние однолетники для весеннего садоводства. Я был так доволен клумбой немофилы в прошлом мае, что повторяю эксперимент в большем масштабе. У меня будет одна клумба немофилы, а другая — левкоя. У меня будет клумба розовой сапонарии с белой каймой. Вдоль виноградного бордюра я протяну ленту из белой сапонарии, синей незабудки, розовой смолевки и разноцветного душистого горошка.

Затем, в конце травяной дорожки, где она упирается в живую изгородь загона, я устанавливаю арочную шпалеру из проволоки с проволочным сиденьем внутри, и над ней я буду тренировать и пускать широкие листья аристолохии и алые цветы тропеолума прекрасного.

Виноградные оранжереи, конечно, отдыхают; но в них есть римские гиацинты, теперь готовые для дома, и горшки с нарциссами полиантовыми также будут готовы в течение недели.

Крыльцо дома заполнено с обеих сторон ярусами хризантем, а прекрасная глянцевая листва аралии хорошо смотрится во внутреннем вестибюле.

И теперь я заканчиваю эти заметки. Моя цель состояла в том, чтобы показать, сколько интереса и удовольствия можно получить от сада умеренных претензий, без больших приспособлений в виде стекла и без каких-либо преимуществ в плане климата.

Я также стремился вернуть в наши английские сады те старые цветы, которые любили Шекспир, Милтон, Марвелл и Коули. Их слишком долго игнорировали ради цветов, чье единственное очарование — это очарование цвета и определенная равномерность роста. Обычный клумбовый сад сегодняшнего дня настолько уступает елизаветинским садам прошлого, насколько все сады где угодно должны уступать наслаждениям, которые воображение вызывает в заколдованных садах Армиды или в увитых зеленью беседках Боккаччо. Тем временем мы можем делать только то, что можем, и когда все остальное терпит неудачу, мы можем сказать, как Кандид: «Il faut cultiver notre jardin».

И поэтому я сердечно прощаюсь с теми читателями, которые в течение последних месяцев следовали за судьбами и делили со мной надежды года в ланкаширском саду.

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ГЛАВА.

Цветущие кустарники — Юкки — Памятные деревья — Ранункулюс — Анютины глазки — Канна индийская — Летние цветы — Васильки — Фруктовые цветы и пчелы — Листья земляники — Садовые звуки — Косьба — Птицы — Ласточка — Радости сада.

Почти более интересными, чем травянистые растения, являются цветущие кустарники. Самая красивая из всех, если ее вообще можно назвать кустарником, — это буддлея шаровидная во внутреннем саду, о которой я уже упоминал. Когда июнь близится к концу, она усыпана тысячами цветов, похожих на маленькие золотые апельсины, и наполняет воздух медовым ароматом. Это самая большая буддлея, которую мне когда-либо доводилось видеть, ибо она достигает шестнадцати футов в высоту и простирает свои ветви над круглой клумбой синих ирисов до окружности в семьдесят футов.

И как раз в то время, когда буддлея в цвету, массы сладкой, простой английской бузины, закрывающей маленький лес, будут наполнять ароматом весь подход к дому. Она довольно обычна, но восхитительна своей темной листвой, богатыми кремовыми цветами, гроздьями пурпурных ягод. Мы не используем ее так, как должны, и вода из бузины и вино из бузины известны мне только по названию, но ягоды превосходны для пирогов и пудингов.

Один кустарник, который я посадил год или два назад, оправдал себя гораздо лучше, чем я имел право надеяться. Это десфонтейния колючая. Она так похожа на падуб, что сбивает с толку всех, кто впервые видит алые и желтые трубки цветов, которые выделяются среди колючих листьев. Позапрошлым годом она цвела у меня дважды, но жестокая зима, которую мы только что пережили, сильно ее обрезала, и пройдет много времени, прежде чем она восстановится.

Я говорил о попытке выяснить, смогу ли я, посадив второе земляничное дерево, заставить свой прекрасный старый кустарник плодоносить. Результат был вполне успешным, и в течение последних двух лет у меня висели ярко-красные ягоды среди бледных восковых цветов и темно-зеленых листьев. Магнолия между виноградными оранжереями стала расточительной на цветы по мере того, как она становилась старше, и в прошлом году у меня было не менее десяти цветов с нее, а она еще молода. Магнолия (также крупноцветковая) на доме также начала цвести, но я чуть не потерял ее совсем, и история довольно любопытная. Я заметил, что и она, и другие вьющиеся растения выглядят несчастными, и я не мог угадать причину. Эскаллония обнажила ветви во многих местах, цеанотус казался сморщенным и коричневым, а роза «Глуар де Дижон» не давала результатов. Наконец, моему садовнику пришло в голову, что виновата оцинкованная проволока, которую я натянул, чтобы не забивать гвозди в каменную кладку окон. Я сорвал ее всю, густо покрыл краской, и, когда ее снова натянули, все вьющиеся растения, казалось, начали новую жизнь и стали сильными и энергичными.

На участке зеленой травы возле дома стоит юкка славная, которая, как я всегда надеюсь, зацветет, но этого еще никогда не случалось. Не так давно я был в величественном месте в Шропшире, и в конце широкой дорожки, где был посажен круг юкк, было не менее пяти в полном цвету, выбрасывающих бледные струи цветов, как фонтаны, к небу. Я никогда не видел ничего более совершенного в своем роде. Но говорят, что лучшее время увидеть юкку — при лунном свете. Есть очень поразительный отрывок в одном из писем самой замечательной из американских женщин, Маргарет Фуллер (впоследствии графини д'Оссоли), в котором она говорит: —

«Этот цветок» (это была юкка нитчатая) «был создан для луны, как гелиотроп для солнца, и отказывается от других влияний или от того, чтобы демонстрировать свою красоту в каком-либо другом свете. Многие белые цветы гораздо красивее днем. Лилия, например, с ее твердым толстым листом, нуждается в самом широком свете, чтобы проявить свою чистоту, но эти прозрачные листья зеленовато-белого цвета, которые выглядят тусклыми днем, тают под луной в сверкающее серебро...» На второй вечер я снова вышел в сад. При яснейшем лунном свете стоял мой цветок, прекраснее, чем когда-либо. Стебель пронзал воздух, как копье; все маленькие колокольчики выпрямились вокруг него в самом изящном порядке, с лепестками более прозрачными, чем серебро, и более мягкого света, чем алмаз. Их края были четко, но не резко очерчены — казалось, они были созданы лунными лучами. Листья, которые днем выглядели рваными, теперь казались окаймленными тончайшей паутиной, и растение могло с гордостью претендовать на свой отличительный эпитет filamentosa.

На другом травяном участке поблизости у меня есть одна из прекрасных ретиноспор Японии, которая была однажды посажена для меня другом. Он — поэт, который говорит, что —

«На восток катятся небесные сферы, На запад стремятся мысли людей: Пусть поэт, ведомый природой, Бродит на восток время от времени: —»

и это дерево, пока оно живет, будет напоминать мне о Востоке и о том, кто написал эти строки.

Но есть и другие приятные способы вспомнить своих друзей.

Я никогда не останавливаюсь нигде, где есть сад, не привозя с собой один или несколько кустарников в память о красивом месте или счастливых часах; и, когда я сажаю их, я прикрепляю к ним этикетку с упоминанием их старого дома, и таким образом мне напоминают — то о причудливом низком доме, покрытом вьющимися растениями и приютившемся среди холмов Уэльса — то о великолепном замке с его беседкой на севере Ирландии — то о большом зале в Шотландии, где дикое ущелье спускается мимо сада к лесам — то о старом английском аббатстве, где цветы сегодняшнего дня прорастают среди руин тысячелетней давности.

Среди цветов во внутреннем саду, которые хорошо вознаградили меня за последний год или два, были анемоны — восхитительные старые цветы — «пестрые ветреницы», как называет их Шелли, — которые впервые появились на свет, когда Венера оплакивала Адониса. Затем у меня были две успешные клумбы ранункулюса; одна была красиво и причудливо пятнистой; другая была самого прекрасного алого цвета — алого, настолько интенсивного, что он казался почти черным во внутренних тенях лепестков. Одаренная американская леди однажды сказала мне: «Разве черный цвет не кажется лежащим в основе всего ярко-алого?» — и я думал об этом, глядя на эту клумбу ранункулюса, и часто думаю об этом, когда вижу красные мундиры наших солдат, проходящих мимо. Я также часто замечал, что вечером, когда еще достаточно света, чтобы увидеть цветы, которые желтые, синие или розовые, цветы алой пеларгонии не дают никакого цвета, а выглядят так, будто вырезаны из мягкого черного бархата. Другая весенняя клумба, от которой я многого ожидал, разочаровала меня. Это была клумба рябчиков императорских, но по какой-то причине они цвели нерегулярно и не произвели никакого эффекта. Но отдельные цветы некоторых были великолепны. Я никогда раньше не рассматривал рябчик императорский должным образом и никогда не знал, что его великая красота заключается в маленьком кружке жемчужин — нектарников, полагаю, — которые лежат в основании каждого оранжевого колокольчика. Они совершенно изысканны в своем сером и белом сверкающем движении, когда свет играет на них, и больше похожи на жемчуг, чем что-либо другое в природе.

Среди моих более скромных цветов, о которых я почему-то не упомянул, — анютины глазки, хотя немногие цветы имеют больше ассоциаций, связанных с ними. Анютины глазки — «сердечная радость», как мы все еще иногда называем их, — это шекспировская «любовь в праздности» и мильтоновские «анютины глазки, украшенные струей». Американский поэт Эдгар По говорит о «прекрасных пуританских анютиных глазках»; и я помню прекрасный дикий отрывок в одном из малоизвестных эссе этого же поэта, где разговаривают два ангела, и один из них говорит: — «Мы устремимся наружу к звездным лугам за Орионом, где вместо анютиных глазок, фиалок и сердечной радости — клумбы триединых и трехцветных солнц».

В прошлом году моей лучшей клумбой была клумба канны индийской, в которой каждое растение выбрасывало великолепные широкие листья и колосья малиновых или желтых цветов. Почему канна не встречается гораздо чаще во всех наших садах? В настоящее время ее можно увидеть в общественных парках или там, где садоводство ведется в больших масштабах, но в небольших садах она очень редка, и все же ее довольно легко выращивать; и я думаю, что когда-то она должна была быть более известна, чем сейчас. Джерард говорит о ней как о «цветущем тростнике» и дает довольно справедливую иллюстрацию. Однако он добавляет: «Я сам сажал его в своем саду несколько раз, но он никогда не доходил до цветения или семян, ибо он очень нетерпелив к перенесению вреда нашего холодного климата». Коули также говорит о «блеске индийского цветущего тростника»; а доктор Дарвин в своих «Любвях растений» приводит его (с его единственным пестиком и тычинкой) как лучший тип супружеской верности цветов и рассказывает, как —

«Высокая канна поднимает свой вьющийся лоб, Прямо к небесам;»

добавляя в прозе, что «семена используются индейцами как дробь и нанизываются как четки в некоторых католических странах». Действительно, растение часто называют «индийской дробью», и поскольку семена, блестящие, твердые и черные, созрели у меня в прошлом году, я могу понять, насколько уместно это название.

Клумба махровых лапчаток, некоторые красные, некоторые желтые, а некоторые с двумя смешанными цветами, была очень хороша; как и клумба гибридных клубневых бегоний, которые кажутся вполне выносливыми. Я сажаю синюю лобелию между ними, и она приятно контрастирует с их малиновыми и оранжевыми колокольчиками. Длинный ряд душистого горошка всех сортов цвета тянется вдоль бордюра перед виноградной оранжереей и наполняет сад своим ароматом; а недалеко находится проволочный экран, который я покрываю крупным вьюнком, и в течение летних месяцев «утренние славы», как когда-то называли цветы, демонстрируют всю свою недолговечную красоту.

По обе стороны травяной дорожки, которая идет вниз по саду, под прямым углом к виноградным оранжереям, я делаю деревенские шпалеры из бревен дерева, вокруг которых я посажу овощные костный мозг и тыквы, а через равные промежутки — группы большого подсолнечника. [12] В другом углу я сею клумбу василька, любимого цветка императора Германии. По какой-то причине фиалки Наполеона, которых у меня когда-то было в изобилии, были не так успешны у меня в течение последних нескольких лет, — будет ли василек лучше? — Какой это великолепный синий цвет! и как сильно мы его игнорировали! потому что, полагаю, он слишком обычен и растет диким среди созревающей кукурузы и алого мака.

Обращаясь к фруктовому саду, моим великим открытием было то, что я должен иметь пчел — вовсе не ради меда, а для правильного завязывания плодов. Большая вишня «Мэй Дьюк» всегда покрыта цветами, но из этого почти ничего не вышло. В прошлом году я внимательно осмотрел ее цветок и обнаружил, что пестик настолько длиннее тычинок, что он не может самоопыляться и должен зависеть от насекомых. Это не относится к другим сортам вишни, насколько я вижу, и мне любопытно узнать, даст ли мое средство в виде улья в этом году желаемый эффект. Я верю, что это будет полезно и для других фруктов на стене, и я уже видел привязанность пчел к цветам абрикоса.

Как прекрасен сад, когда все фруктовые деревья в цвету! и как разнообразно это цветение! Каждая груша несет другой цветок, чем ее сосед, и самый красивый из всех, по размеру и форме цветка и форме грозди, — это «Жаргонель». Но никакой грушевый цветок не может сравниться с красотой цветения на яблонях; — и из всех яблонь «Померой» — самая красивая, когда каждая ветвь усыпана гроздьями темно-красных бутонов, которые переходят в самый мягкий розово-белый цвет, когда, один за другим, цветы раскрываются.

О других фруктах мне нечего заметить нового, разве что спросить, может ли кто-нибудь из ныне живущих почувствовать запах умирающих листьев земляники? Мы все помним, как миссис Гаскелл в своем восхитительном рассказе дает леди Ладлоу эту способность, но теперь мы все, кажется, потеряли ее. Конечно, мои умирающие листья земляники не дают мне никакого ощущения сладости. Была ли это просто нежная и глупая фантазия? или земляника елизаветинских садов отличалась от той, которую мы сейчас выращиваем? Бэкон говорит нам, что, помимо белой махровой фиалки и мускусной розы, самый сладкий аромат на открытом воздухе — это «умирающие листья земляники, которые дают самый превосходный сердечный запах»; и я нахожу в старой пьесе сэра Джона Саклинга —

«Полезные Как умирающие листья земляники».

Но есть звуки, которые преследуют сад, едва ли менее восхитительные, чем его виды и запахи. Какой звук имеет больше поэзии, чем когда рано утром слышишь сильный резкий взмах косы, когда она свистит сквозь падающую траву, или пронзительный ропот лезвия по точильному камню; и, несмотря на косилки, временами слышишь старый звук до сих пор. Как Эндрю Марвелл любил косьбу и косарей! Он дал нам «Деймон-косарь», «Косарь светлячку», «Песню косаря», «Косарь против садов» и «Аметас и Тестилис, делающие сено»; и снова, в своей прекрасной поэме об «Эпплтон-хаусе» он описывает «рыжих косарей», разделяющих «травяные глубины»,

«Со свистящей косой и сильным локтем».

Один из наших последних поэтов, мистер Аллингем, также имеет восхитительную маленькую песню косаря, с совершенно идеальным рефреном —

«Взмах косы и взмах косы, Мы косим траву вместе».