«Система логики: силлогистическая и индуктивная»

§ 2. Переходя к рассмотрению случаев, в которых выводы могут быть сделаны законно, мы сначала упомянем некоторые случаи, в которых вывод является кажущимся, а не реальным; и которые требуют внимания главным образом для того, чтобы их не смешивали со случаями вывода в собственном смысле слова. Это происходит, когда суждение, якобы выведенное из другого, при анализе оказывается лишь повторением того же самого или части того же самого утверждения, которое содержалось в первом. Все случаи, упоминаемые в книгах по логике как примеры равнозначности или эквивалентности суждений, имеют именно такой характер. Так, если бы мы стали рассуждать: «Ни один человек не неспособен к разуму, ибо каждый человек разумен» или «Все люди смертны, ибо ни один человек не свободен от смерти», было бы ясно, что мы не доказываем суждение, а лишь прибегаем к другому способу его формулировки, который может быть или не быть более легко понятным слушателю или лучше приспособленным для того, чтобы подсказать реальное доказательство, но который сам по себе не содержит ни тени доказательства.

Другой случай — это когда из универсального суждения мы пытаемся вывести другое, которое отличается от него только тем, что является частным: например, «Всякое А есть Б», следовательно, «Некоторое А есть Б»: «Ни одно А не есть Б», следовательно, «Некоторое А не есть Б». Это тоже не значит заключать одно суждение из другого, а повторять второй раз то, что было утверждено вначале; с той разницей, что мы здесь повторяем не все предыдущее утверждение, а только его неопределенную часть.

Третий случай — это когда антецедент утверждает предикат о данном субъекте, а консеквент утверждает о том же субъекте нечто, уже коннотируемое предыдущим предикатом: например, «Сократ есть человек», следовательно, «Сократ есть живое существо»; где все, что коннотируется «живым существом», было утверждено о Сократе, когда было заявлено, что он человек. Если суждения отрицательные, мы должны изменить их порядок, таким образом: «Сократ не есть живое существо», следовательно, «он не есть человек»; ибо если мы отрицаем меньшее, то большее, которое включает его, уже отрицается по импликации. Это, следовательно, не являются реальными случаями вывода; и все же тривиальные примеры, которыми в руководствах по логике иллюстрируются правила силлогизма, часто бывают именно такого неудачного рода; формальные демонстрации заключений, с которыми всякий, кто понимает термины, используемые в изложении данных, уже сознательно согласился.

Наиболее сложным случаем такого рода кажущегося вывода является то, что называется обращением суждений; которое состоит в превращении предиката в субъект, а субъекта — в предикат и составлении из тех же терминов, таким образом перевернутых, другого суждения, которое должно быть истинным, если истинно первое. Так, из частноутвердительного суждения «Некоторое А есть Б» мы можем вывести, что «Некоторое Б есть А». Из общеотрицательного «Ни одно А не есть Б» мы можем заключить, что «Ни одно Б не есть А». Из общеутвердительного суждения «Все А есть Б» нельзя вывести, что «все Б есть А»; хотя всякая вода есть жидкость, это не подразумевает, что всякая жидкость есть вода; но подразумевается, что некоторая жидкость есть таковая; и отсюда суждение «Все А есть Б» законно обращается в «Некоторое Б есть А». Этот процесс, который превращает универсальное суждение в частное, называется обращением per accidens. Из суждения «Некоторое А не есть Б» мы не можем даже вывести, что «некоторое Б не есть А»; хотя некоторые люди не являются англичанами, из этого не следует, что некоторые англичане не являются людьми. Единственный обычно признаваемый способ обращения частноотрицательного суждения — это форма: «Некоторое А не есть Б», следовательно, «нечто, что не есть Б, есть А»; и это называется обращением через противопоставление. В этом случае, однако, предикат и субъект не просто меняются местами, но один из них изменяется. Вместо [А] и [Б] терминами нового суждения являются [вещь, которая не есть Б] и [А]. Первоначальное суждение «Некоторое А не есть Б» сначала превращается в равнозначное ему суждение «Некоторое А есть "вещь, которая не есть Б"»; и суждение, будучи теперь уже не частноотрицательным, а частноутвердительным, допускает обращение первым способом, или, как его называют, простое обращение. [1]

Во всех этих случаях на самом деле нет никакого вывода; в заключении нет никакой новой истины, ничего, кроме того, что уже было утверждено в посылках и очевидно для всякого, кто их понимает. Факт, утверждаемый в заключении, есть либо тот же самый факт, либо часть факта, утвержденного в первоначальном суждении. Это следует из нашего предыдущего анализа смысла суждений. Когда мы говорим, например, что некоторые законные государи — тираны, каков смысл этого утверждения? Что атрибуты, коннотируемые термином «законный государь», и атрибуты, коннотируемые термином «тиран», иногда сосуществуют в одном и том же индивиде. Но это в точности то же самое, что мы имеем в виду, когда говорим, что некоторые тираны — законные государи; что, следовательно, не является вторым суждением, выведенным из первого, не более, чем английский перевод «Начал» Евклида является собранием теорем, отличных от тех, что содержатся в греческом оригинале, и их следствиями. Далее, если мы утверждаем, что ни один великий полководец не является безрассудным человеком, мы имеем в виду, что атрибуты, коннотируемые «великим полководцем», и те, что коннотируются «безрассудным», никогда не сосуществуют в одном и том же субъекте; что является точным смыслом, который был бы выражен словами, что ни один безрассудный человек не является великим полководцем. Когда мы говорим, что все четвероногие теплокровны, мы утверждаем не только то, что атрибуты, коннотируемые «четвероногим», и те, что коннотируются «теплокровным», иногда сосуществуют, но и то, что первые никогда не существуют без последних: теперь суждение «Некоторые теплокровные существа — четвероногие» выражает первую половину этого смысла, отбрасывая вторую половину; и поэтому уже было утверждено в антецедентном суждении «Все четвероногие теплокровны». Но то, что все теплокровные существа — четвероногие, или, другими словами, что атрибуты, коннотируемые «теплокровным», никогда не существуют без тех, что коннотируются «четвероногим», не было утверждено и не может быть выведено. Чтобы вновь утвердить в перевернутой форме все то, что было утверждено в суждении «Все четвероногие теплокровны», мы должны обратить его через противопоставление, таким образом: «Ничто, что не является теплокровным, не есть четвероногое». Это суждение и то, из которого оно выведено, в точности эквивалентны, и любое из них может быть подставлено вместо другого; ибо сказать, что когда присутствуют атрибуты четвероногого, присутствуют атрибуты теплокровного существа, — значит сказать, что когда последние отсутствуют, отсутствуют и первые.

В руководстве для молодых студентов было бы уместно более подробно остановиться на обращении и равнозначности суждений. Ибо, хотя нельзя назвать рассуждением или выводом то, что является простым повторным утверждением другими словами того, что было утверждено ранее, нет более важной интеллектуальной привычки, и ни одна из них не входит более строго в компетенцию искусства логики, чем привычка быстро и верно распознавать тождественность утверждения, когда оно замаскировано разнообразием языка. Та важная глава в логических трактатах, которая относится к Противоположности суждений, и превосходный технический язык, который логика предоставляет для различения различных видов или способов противоположности, полезны главным образом для этой цели. Такие соображения, как эти: что противоположные суждения могут быть оба ложными, но не могут быть оба истинными; что подпротивоположные суждения могут быть оба истинными, но не могут быть оба ложными; что из двух противоречащих суждений одно должно быть истинным, а другое ложным; что из двух субординированных суждений истинность универсального доказывает истинность частного, а ложность частного доказывает ложность универсального, но не наоборот [2], — поначалу кажутся очень техничными и таинственными, но при объяснении кажутся почти слишком очевидными, чтобы требовать столь формального изложения, поскольку тот же объем объяснения, который необходим для того, чтобы сделать принципы понятными, позволил бы истинам, которые они передают, быть постигнутыми в любом конкретном случае, который может возникнуть. В этом отношении, однако, эти аксиомы логики находятся на одном уровне с аксиомами математики. То, что вещи, равные одной и той же вещи, равны друг другу, столь же очевидно в любом частном случае, как и в общем утверждении: и если бы такая общая максима никогда не была сформулирована, демонстрации Евклида никогда бы не остановились из-за какой-либо трудности в преодолении разрыва, который эта аксиома в настоящее время служит для наведения моста. Тем не менее никто никогда не порицал авторов по геометрии за то, что они помещали список этих элементарных обобщений в начале своих трактатов в качестве первого упражнения для учащегося в способности, которая потребуется от него на каждом шагу, — способности постигать общую истину. И студент логики, при обсуждении даже таких истин, как те, что мы привели выше, приобретает привычки осмотрительного толкования слов и точного измерения длины и широты своих утверждений, которые являются одними из самых необходимых условий любого значительного умственного достижения и которые одна из главных целей логической дисциплины — культивировать.

§ 3. Отметив, чтобы исключить из компетенции Рассуждения или Вывода в собственном смысле слова, случаи, в которых прогрессия от одной истины к другой является лишь кажущейся, а логический консеквент является простым повторением логического антецедента; мы теперь переходим к тем, которые являются случаями вывода в собственном смысле термина, тем, в которых мы исходим из известных истин, чтобы прийти к другим, действительно отличным от них.

Рассуждение, в расширенном смысле, в котором я использую этот термин и в котором он синонимичен Выводу, в популярном изложении говорят, бывает двух видов: рассуждение от частного к общему и рассуждение от общего к частному; первое называется Индукцией, второе — Рассуждением (силлогистическим выводом) или Силлогизмом. Вскоре будет показано, что существует третий вид рассуждения, который не подпадает ни под одно из этих описаний и который, тем не менее, не только верен, но и является фундаментом обоих других.

Необходимо заметить, что выражения «рассуждение от частного к общему» и «рассуждение от общего к частному» рекомендуются краткостью, а не точностью, и не обозначают адекватно, без помощи комментария, различие между Индукцией (в смысле, о котором сейчас идет речь) и Рассуждением. Смысл, предполагаемый этими выражениями, заключается в том, что Индукция — это выведение суждения из суждений менее общих, чем оно само, а Рассуждение — это выведение суждения из суждений, равных или более общих. Когда из наблюдения ряда индивидуальных примеров мы восходим к общему суждению или когда, комбинируя ряд общих суждений, мы заключаем из них другое суждение, еще более общее, процесс, который по существу одинаков в обоих случаях, называется Индукцией. Когда из общего суждения, не в одиночку (ибо из одного суждения ничего нельзя заключить, что не было бы включено в термины), а путем комбинирования его с другими суждениями, мы выводим суждение той же степени общности, что и оно само, или менее общее суждение, или просто индивидуальное суждение, процесс есть Рассуждение. Короче говоря, когда заключение более общее, чем самая широкая из посылок, аргумент обычно называется Индукцией; когда менее общее или равно общее — это Рассуждение.

Поскольку всякий опыт начинается с индивидуальных случаев и переходит от них к общему, могло бы показаться наиболее соответствующим естественному порядку мышления, чтобы Индукция рассматривалась до того, как мы коснемся Рассуждения. Однако в науке, которая стремится проследить наше приобретенное знание до его источников, будет полезно, чтобы исследователь начал с последних, а не с более ранних стадий процесса построения нашего знания; и проследил производные истины назад к истинам, из которых они выведены и от которых они зависят в своем обосновании, прежде чем пытаться указать первоначальный источник, из которого оба в конечном счете берут свое начало. Преимущества такого порядка действий в данном случае проявятся по мере нашего продвижения таким образом, что отпадет необходимость в каком-либо дальнейшем оправдании или объяснении.

Об Индукции, следовательно, мы скажем сейчас не более того, что она, по крайней мере, без сомнения, является процессом реального вывода. Заключение в индукции охватывает больше, чем содержится в посылках. Принцип или закон, собранный из частных примеров, общее суждение, в котором мы воплощаем результат нашего опыта, покрывает гораздо большую площадь, чем индивидуальные эксперименты, которые формируют его основу. Принцип, установленный опытом, — это больше, чем простое суммирование того, что было специфически наблюдаемо в индивидуальных случаях, которые были исследованы; это обобщение, основанное на этих случаях и выражающее наше убеждение, что то, что мы там нашли истинным, является истинным в неопределенном числе случаев, которые мы не исследовали и вряд ли когда-либо исследуем. Природа и основания этого вывода, а также условия, необходимые для того, чтобы сделать его законным, будут предметом обсуждения в Третьей книге: но то, что такой вывод действительно имеет место, не подлежит сомнению. В каждой индукции мы переходим от истин, которые мы знали, к истинам, которые мы не знали; от фактов, удостоверенных наблюдением, к фактам, которые мы не наблюдали, и даже к фактам, которые не могут быть наблюдаемы сейчас; например, будущие факты; но в которые мы не колеблясь верим на основании одного лишь свидетельства самой индукции.

Индукция, таким образом, есть реальный процесс Рассуждения или Вывода. Можно ли сказать то же самое о Силлогизме и в каком смысле — остается определить путем исследования, к которому мы приступаем.

ГЛАВА II. О РАССУЖДЕНИИ, ИЛИ СИЛЛОГИЗМЕ.

§ 1. Анализ Силлогизма был выполнен настолько точно и полно в обычных руководствах по Логике, что в настоящей работе, которая не предназначена быть руководством, достаточно резюмировать, memoriæ causâ, ведущие результаты этого анализа в качестве основы для замечаний, которые будут сделаны впоследствии о функциях силлогизма и месте, которое он занимает в науке.

Для законного силлогизма существенно, чтобы было три, и не более трех, суждений, а именно: заключение, или суждение, подлежащее доказательству, и два других суждения, которые вместе доказывают его и которые называются посылками. Существенно, чтобы было три, и не более трех, термина, а именно: субъект и предикат заключения и другой, называемый средним термином, который должен присутствовать в обеих посылках, поскольку именно с его помощью два других термина должны быть соединены вместе. Предикат заключения называется большим термином силлогизма; субъект заключения называется меньшим термином. Поскольку может быть только три термина, большой и меньший термины должны каждый присутствовать в одной, и только одной, из посылок вместе со средним термином, который присутствует в них обеих. Посылка, которая содержит средний термин и большой термин, называется большей посылкой; та, которая содержит средний термин и меньший термин, называется меньшей посылкой.

Силлогизмы делятся некоторыми логиками на три фигуры, другими — на четыре, в зависимости от положения среднего термина, который может быть либо субъектом в обеих посылках, либо предикатом в обеих, либо субъектом в одной и предикатом в другой. Наиболее распространенный случай — тот, в котором средний термин является субъектом большей посылки и предикатом меньшей. Это считается первой фигурой. Когда средний термин является предикатом в обеих посылках, силлогизм принадлежит ко второй фигуре; когда он является субъектом в обеих — к третьей. В четвертой фигуре средний термин является субъектом меньшей посылки и предикатом большей. Те авторы, которые насчитывают не более трех фигур, включают этот случай в первую.

Каждая фигура делится на модусы в зависимости от того, что называется количеством и качеством суждений, то есть в зависимости от того, являются ли они универсальными или частными, утвердительными или отрицательными. Ниже приведены примеры всех законных модусов, то есть всех тех, в которых заключение правильно следует из посылок. А — меньший термин, С — большой, В — средний термин.

Первая фигура.

All B is CNo B is CAll B is CNo B is C All A is BAll A is BSome A is BSome A is B thereforethereforetherefore therefore All A is CNo A is CSome A is CSome A is not C

Вторая фигура.

No C is BAll C is BNo C is BAll C is B All A is BNo A is BSome A is BSome A is not B thereforethereforethereforetherefore No A is CNo A is CSome A is not CSome A is not C

Третья фигура.

All B is CNo B is CSome B is CAll B is CSome B is not CNo B is C All B is AAll B is AAll B is ASome B is AAll B is ASome B is A thereforethereforethereforethereforethereforetherefore Some A is CSome A is not CSome A is CSome A is CSome A is not CSome A is not C

Четвертая фигура.

All C is BAll C is BSome C is BNo C is BNo C is B All B is ANo B is AAll B is AAll B is ASome B is A thereforethereforethereforethereforetherefore Some A is CSome A is not CSome A is CSome A is not CSome A is not C

В этих образцах, или пустых формах для составления силлогизмов, не отведено места для единичных суждений; не потому, конечно, что такие суждения не используются в рассуждении, а потому, что, поскольку их предикат утверждается или отрицается относительно всего субъекта, они приравниваются для целей силлогизма к универсальным суждениям. Таким образом, эти два силлогизма —

All men are mortal,All men are mortal All kings are men,Socrates is a man, thereforetherefore All kings are mortal,Socrates is mortal,

являются аргументами, в точности схожими, и оба причисляются к первому модусу первой фигуры.

Причины, по которым силлогизмы в любой из вышеуказанных форм являются законными, то есть почему, если посылки истинны, заключение неизбежно должно быть таковым, и почему это не так в любом другом возможном модусе (то есть в любой другой комбинации универсальных и частных, утвердительных и отрицательных суждений), — можно предположить, что любой человек, интересующийся этими исследованиями, либо узнал из обычных школьных учебников силлогистической логики, либо способен обнаружить самостоятельно. Читатель, однако, может быть отослан за любым необходимым объяснением к «Основам логики» (Elements of Logic) архиепископа Уэйтли, где он найдет изложенной с философской точностью и объясненной с замечательной ясностью всю общую доктрину силлогизма.

Все верное рассуждение; все рассуждение, посредством которого из ранее принятых общих суждений выводятся другие, равные или менее общие суждения; может быть представлено в некоторых из вышеуказанных форм. Весь Евклид, например, мог бы быть без труда сведен к серии силлогизмов, правильных по модусу и фигуре.

Хотя силлогизм, составленный согласно любой из этих формул, является верным аргументом, всякое правильное рассуждение допускает изложение в силлогизмах только первой фигуры. Правила для приведения аргумента в любой из других фигур к первой фигуре называются правилами сведения силлогизмов. Это делается путем обращения одной или другой, или обеих посылок. Так, аргумент в первом модусе второй фигуры, как —

No C is B All A is B therefore No A is C,

может быть сведен следующим образом. Суждение «Ни одно С не есть Б», будучи общеотрицательным, допускает простое обращение и может быть изменено на «Ни одно Б не есть С», что, как мы показали, является в точности тем же самым утверждением другими словами — тем же фактом, выраженным иначе. После того как это преобразование было осуществлено, аргумент принимает следующую форму: —

No B is C All A is B therefore No A is C,

что является хорошим силлогизмом во втором модусе первой фигуры. Далее, аргумент в первом модусе третьей фигуры должен походить на следующий: —

All B is C All B is A therefore Some A is C,

где меньшая посылка «Все Б есть А», в соответствии с тем, что было изложено в последней главе относительно общеутвердительных суждений, не допускает простого обращения, но может быть обращена per accidens, таким образом: «Некоторое А есть Б»; что, хотя и не выражает всего, что утверждается в суждении «Все Б есть А», выражает, как было показано ранее, его часть и поэтому должно быть истинным, если истинно целое. Мы имеем тогда в результате сведения следующий силлогизм в третьем модусе первой фигуры: —

All B is C Some A is B,

из чего очевидно следует, что

Some A is C.

Таким же образом, или образом, на котором после этих примеров нет необходимости останавливаться, каждый модус второй, третьей и четвертой фигур может быть сведен к какому-либо одному из четырех модусов первой. Другими словами, каждое заключение, которое может быть доказано в любой из последних трех фигур, может быть доказано в первой фигуре из тех же посылок с небольшим изменением в самом способе их выражения. Всякое верное рассуждение, следовательно, может быть изложено в первой фигуре, то есть в одной из следующих форм: —

Every B is CNo B is C All A}is B,All A}is B, Some ASome A thereforetherefore All A}is C.No A is}C. Some ASome A is not

Или если предпочтительнее более значимые символы: —

Чтобы доказать утвердительное суждение, аргумент должен допускать изложение в этой форме: —

All animals are mortal; All men}are animals; Some men Socrates therefore All men}are mortal. Some men Socrates

Чтобы доказать отрицательное суждение, аргумент должен быть способен быть выраженным в этой форме: —

No one who is capable of self-control is necessarily vicious; All negroes}are capable of self-control; Some negroes Mr. A's negro therefore No negroes are}necessarily vicious. Some negroes are not Mr. A's negro is not

Хотя всякое рассуждение допускает приведение к той или иной из этих форм и иногда значительно выигрывает от этого преобразования как в ясности, так и в очевидности своего следствия; существуют, несомненно, случаи, в которых аргумент более естественно подпадает под одну из других трех фигур и в которых его убедительность более очевидна с первого взгляда в этих фигурах, чем при сведении к первой. Так, если бы суждение состояло в том, что язычники могут быть добродетельными, а доказательством этого служил бы пример Аристида; силлогизм в третьей фигуре —

Aristides was virtuous, Aristides was a pagan, therefore Some pagan was virtuous,

был бы более естественным способом изложения аргумента и принес бы убеждение более мгновенно, чем то же самое рассуждение, натянутое на первую фигуру, таким образом —

Aristides was virtuous, Some pagan was Aristides, therefore Some pagan was virtuous.

Немецкий философ Ламберт, чей «Новый органон» (Neues Organon, опубликованный в 1764 году) содержит, среди прочего, одно из самых тщательных и полных изложений силлогистической доктрины, когда-либо сделанных, прямо исследовал, какие виды аргументов наиболее естественно и подходяще подпадают под каждую из четырех фигур; и его исследование характеризуется большой изобретательностью и ясностью мысли. [3] Аргумент, однако, один и тот же, в какой бы фигуре он ни был выражен; поскольку, как мы уже видели, посылки силлогизма во второй, третьей или четвертой фигуре и посылки силлогизма в первой фигуре, к которому он может быть сведен, являются одними и теми же посылками во всем, кроме языка, или, по крайней мере, столько из них, сколько способствует доказательству заключения, является тем же самым. Мы, следовательно, вольны, в соответствии с общим мнением логиков, рассматривать две элементарные формы первой фигуры как универсальные типы всякого правильного рассуждения; одну — когда заключение, подлежащее доказательству, является утвердительным, другую — когда оно является отрицательным; даже если некоторые аргументы могут иметь тенденцию облекаться в формы второй, третьей и четвертой фигур; что, однако, никак не может произойти с единственным классом аргументов, имеющих первостепенное научное значение, — теми, в которых заключение является общеутвердительным, поскольку такие заключения поддаются доказательству только в первой фигуре. [4]

§ 2. Рассматривая, таким образом, эти две общие формулы, мы обнаруживаем, что в обеих из них одна посылка, большая, является универсальным суждением; и в зависимости от того, является ли она утвердительной или отрицательной, заключение также таково. Всякое рассуждение, следовательно, исходит из общего суждения, принципа или допущения: суждения, в котором предикат утверждается или отрицается относительно целого класса; то есть в котором какой-то атрибут или отрицание какого-то атрибута утверждается относительно неопределенного числа объектов, различающихся общим признаком и обозначенных вследствие этого общим именем.

Другая посылка всегда утвердительная и утверждает, что нечто (что может быть либо индивидом, либо классом, либо частью класса) принадлежит к классу или включено в класс, относительно которого нечто было утверждено или отрицалось в большей посылке. Из этого следует, что атрибут, утвержденный или отрицаемый относительно целого класса, может (если это утверждение или отрицание было верным) быть утвержден или отрицаем относительно объекта или объектов, заявленных как включенные в этот класс: и это в точности то утверждение, которое сделано в заключении.

Является ли вышеизложенное адекватным описанием составных частей силлогизма, будет рассмотрено в ближайшее время; но насколько оно идет, это верное описание. Оно было, соответственно, обобщено и возведено в логическую максиму, на которой, как говорят, основывается всякое рассуждение, настолько, что рассуждать и применять эту максиму считается одним и тем же. Максима гласит: «То, что может быть утверждено (или отрицаемо) о классе, может быть утверждено (или отрицаемо) о всем, что включено в этот класс». Эта аксиома, предполагаемая в качестве основы силлогистической теории, называется логиками dictum de omni et nullo.

Эта максима, однако, при рассмотрении ее как принципа рассуждения, кажется подходящей для системы метафизики, когда-то действительно общепринятой, но которая последние два столетия считается окончательно отброшенной, хотя в наши дни не было недостатка в попытках ее возрождения. До тех пор, пока то, что называется универсалиями, рассматривалось как особый вид субстанций, имеющих объективное существование, отличное от индивидуальных объектов, классифицируемых под ними, dictum de omni передавало важное значение; потому что оно выражало общность природы, которая, как необходимо было предполагать в этой теории, должна существовать между этими общими субстанциями и частными субстанциями, которые были им подчинены. То, что все, сказываемое об универсалии, было сказываемо о различных индивидах, содержащихся под ней, тогда не было тождественным суждением, а констатацией того, что мыслилось как фундаментальный закон вселенной. Утверждение, что вся природа и свойства substantia secunda составляли часть природы и свойств каждой из индивидуальных субстанций, называемых тем же именем; что свойства Человека, например, были свойствами всех людей; было суждением реальной значимости, когда «человек» не означало «все люди», а нечто присущее людям и значительно превосходящее их по достоинству. Теперь, однако, когда известно, что класс, универсалия, род или вид не есть сущность per se, а не более и не менее, чем сами индивидуальные субстанции, которые помещены в этот класс, и что в этом деле нет ничего реального, кроме этих объектов, общего имени, данного им, и общих атрибутов, указанных этим именем; чему, я был бы рад узнать, мы учимся, когда нам говорят, что все, что может быть утверждено о классе, может быть утверждено о каждом объекте, содержащемся в классе? Класс есть не что иное, как объекты, содержащиеся в нем: и dictum de omni сводится лишь к тождественному суждению, что все, что истинно относительно определенных объектов, истинно относительно каждого из этих объектов. Если бы всякое рассуждение было не более чем применением этой максимы к частным случаям, силлогизм был бы действительно тем, чем его так часто объявляли, — торжественным пустяком. Dictum de omni стоит в одном ряду с другой истиной, которая в свое время также считалась весьма важной: «Что есть, то есть». Чтобы придать какой-либо реальный смысл dictum de omni, мы должны рассматривать его не как аксиому, а как определение; мы должны смотреть на него как на предназначенное объяснить окольным и парафрастическим образом значение слова «класс».

Ошибка, которая, казалось, была окончательно опровергнута и изгнана из мысли, часто нуждается лишь в том, чтобы облачиться в новый наряд из фраз, чтобы ее вновь приветствовали в старых покоях и позволили ей почивать без вопросов еще один цикл веков. Современные философы не скупились на презрение к схоластической догме о том, что роды и виды — это особый род субстанций, и поскольку эти общие субстанции являются единственными постоянными вещами, в то время как индивидуальные субстанции, охватываемые ими, находятся в вечном потоке, знание, которое необходимо подразумевает стабильность, может иметь отношение только к этим общим субстанциям или универсалиям, а не к фактам или частностям, включенным в них. И все же, хотя номинально эта доктрина отвергнута, она, будучи замаскированной под «абстрактные идеи» Локка (чьи спекуляции, впрочем, она испортила меньше, чем спекуляции, пожалуй, любого другого автора, зараженного ею), под ультраноминализм Гоббса и Кондильяка или под онтологию поздних кантианцев, никогда не переставала отравлять философию. Привыкнув рассматривать научное исследование как состоящее по существу в изучении универсалий, люди не оставили эту привычку мышления, когда перестали считать, что универсалии обладают независимым существованием: и даже те, кто дошел до того, что считал их просто именами, не могли освободиться от представления, что исследование истины состоит целиком или частично в некоторого рода заклинании или жонглировании этими именами. Когда философ полностью принимал номиналистический взгляд на значение общего языка, сохраняя при этом dictum de omni как фундамент всякого рассуждения, две такие посылки, правильно соединенные, скорее всего, если он был последовательным мыслителем, приводили его к довольно поразительным выводам. Соответственно, авторами, заслуживающими известности, всерьез утверждалось, что процесс прихода к новым истинам путем рассуждения состоит в простой замене одного набора произвольных знаков другим; доктрина, которая, как они полагают, находит неотразимое подтверждение в примере алгебры. Если бы в колдовстве или некромантии существовал какой-либо процесс, более сверхъестественный, чем этот, я был бы весьма удивлен. Кульминационным пунктом этой философии является известный афоризм Кондильяка о том, что наука — это ничто, или почти ничто, кроме une langue bien faite; иными словами, что единственное достаточное правило для открытия природы и свойств объектов состоит в том, чтобы правильно их называть: как будто не истинно обратное, что невозможно назвать их правильно, кроме как в той мере, в какой мы уже знакомы с их природой и свойствами. Нужно ли говорить, что никакое, даже самое тривиальное знание относительно вещей никогда не было и не могло быть изначально получено путем какой-либо мыслимой манипуляции одними лишь именами как таковыми; и что то, чему можно научиться из имен, — это лишь то, что кто-то, кто использовал эти имена, знал раньше? Философский анализ подтверждает указание здравого смысла на то, что функция имен состоит лишь в том, чтобы позволить нам запоминать и сообщать наши мысли. То, что они также укрепляют, даже в неизмеримой степени, силу самой мысли, — это чистая правда: но они делают это не благодаря какой-то внутренней и особой добродетели; они делают это силой, присущей искусственной памяти, инструменту, огромную мощь которого мало кто адекватно оценил. Как искусственная память, язык действительно является тем, что его так часто называли, инструментом мысли; но одно дело быть инструментом, а другое — быть исключительным предметом, над которым этот инструмент упражняется. Мы мыслим, действительно, в значительной степени посредством имен, но то, о чем мы мыслим, — это вещи, называемые этими именами; и не может быть большей ошибки, чем воображать, что мышление может осуществляться, когда в нашем уме нет ничего, кроме имен, или что мы можем заставить имена думать за нас.

§ 3. Те, кто считал dictum de omni фундаментом силлогизма, смотрели на аргументы способом, соответствующим ошибочному взгляду, который Гоббс имел на суждения. Поскольку существуют некоторые суждения, которые являются чисто словесными, Гоббс, по-видимому, для того чтобы его определение могло быть строго универсальным, определил суждение так, как будто никакие суждения не провозглашают ничего, кроме значения слов. Если Гоббс был прав; если нельзя было дать никакого иного объяснения содержанию суждений, кроме этого; то нельзя было дать никакой теории, кроме общепринятой, о соединении суждений в силлогизме. Если меньшая посылка не утверждала ничего большего, чем то, что нечто принадлежит к классу, а если большая посылка не утверждала ничего об этом классе, кроме того, что он включен в другой класс, то вывод состоял бы лишь в том, что то, что было включено в низший класс, включено в высший, и результат, следовательно, был бы не чем иным, как тем, что классификация непротиворечива сама по себе. Но мы видели, что недостаточное объяснение значения суждения — говорить, что оно относит что-то к классу или исключает что-то из класса. Каждое суждение, которое передает реальную информацию, утверждает факт, зависящий от законов природы, а не от классификации. Оно утверждает, что данный объект обладает или не обладает данным атрибутом; или оно утверждает, что два атрибута, или набора атрибутов, сосуществуют (постоянно или время от времени) или не сосуществуют. Поскольку таков смысл всех суждений, которые передают какое-либо реальное знание, и поскольку рассуждение есть способ приобретения реального знания, любая теория рассуждения, которая не признает этого содержания суждений, не может, мы можем быть уверены, быть истинной.

Применяя этот взгляд на суждения к двум посылкам силлогизма, мы получаем следующие результаты. Большая посылка, которая, как уже было отмечено, всегда является универсальной, утверждает, что все вещи, обладающие определенным атрибутом (или атрибутами), имеют или не имеют вместе с ним определенный другой атрибут (или атрибуты). Меньшая посылка утверждает, что вещь или набор вещей, которые являются субъектом этой посылки, обладают первым из упомянутых атрибутов; и вывод состоит в том, что они обладают (или не обладают) вторым. Так, в нашем прежнем примере,

All men are mortal, Socrates is a man, therefore Socrates is mortal,

субъект и предикат большой посылки являются коннотативными терминами, обозначающими объекты и коннотирующими атрибуты. Утверждение в большой посылке состоит в том, что вместе с одним из двух наборов атрибутов мы всегда находим другой: что атрибуты, коннотируемые словом «человек», никогда не существуют, если они не соединены с атрибутом, называемым смертностью. Утверждение в меньшей посылке состоит в том, что индивид по имени Сократ обладает первыми атрибутами; и делается вывод, что он обладает также атрибутом смертности. Или если обе посылки являются общими суждениями, как

All men are mortal, All kings are men, therefore All kings are mortal,

меньшая посылка утверждает, что атрибуты, обозначаемые понятием «царствование», существуют только в соединении с теми, которые означаются словом «человек». Большая утверждает, как и прежде, что последние из упомянутых атрибутов никогда не встречаются без атрибута смертности. Вывод состоит в том, что везде, где встречаются атрибуты царствования, встречается и атрибут смертности.

Если бы большая посылка была отрицательной, как, например, «Ни один человек не является всемогущим», она утверждала бы не то, что атрибуты, коннотируемые словом «человек», никогда не существуют без атрибутов, коннотируемых словом «всемогущий», а то, что они никогда не существуют вместе с ними: из чего, вместе с меньшей посылкой, делается вывод, что та же несовместимость существует между атрибутом всемогущества и атрибутами, составляющими царя. Подобным образом мы могли бы проанализировать любой другой пример силлогизма.

Если мы обобщим этот процесс и будем искать принцип или закон, вовлеченный в каждое такое умозаключение и предполагаемый в каждом силлогизме, суждения которого являются чем-то большим, чем просто словесными, мы найдем не бессмысленный dictum de omni et nullo, а фундаментальный принцип, или, скорее, два принципа, поразительно напоминающие аксиомы математики. Первый, который является принципом утвердительных силлогизмов, состоит в том, что вещи, которые сосуществуют с одной и той же вещью, сосуществуют друг с другом. Второй — это принцип отрицательных силлогизмов, и он гласит следующее: вещь, которая сосуществует с другой вещью, с которой, в свою очередь, не сосуществует третья вещь, не сосуществует с этой третьей вещью. Эти аксиомы явно относятся к фактам, а не к условностям; и та или другая из них является основанием законности каждого аргумента, в котором факты, а не условности, являются предметом рассмотрения.

§ 4. Остается перевести это изложение силлогизма с одного на другой из двух языков, на которых, как мы ранее отмечали, все суждения, и, следовательно, конечно, все комбинации суждений, могли быть выражены. Мы заметили, что суждение может рассматриваться в двух разных аспектах: как часть нашего знания о природе или как памятка для нашего руководства. В первом, или умозрительном, аспекте утвердительное общее суждение является утверждением умозрительной истины, а именно: что все, что обладает определенным атрибутом, обладает определенным другим атрибутом. В другом аспекте его следует рассматривать не как часть нашего знания, а как вспомогательное средство для наших практических потребностей, позволяющее нам, когда мы видим или узнаем, что объект обладает одним из двух атрибутов, сделать вывод, что он обладает другим; таким образом, используя первый атрибут как признак или свидетельство второго. Рассматриваемый таким образом, каждый силлогизм подпадает под следующую общую формулу:—

Attribute A is a mark of attribute B, The given object has the mark A, therefore The given object has the attribute B.

Отнесенные к этому типу, аргументы, которые мы недавно привели в качестве образцов силлогизма, будут выражены следующим образом:—

The attributes of man are a mark of the attribute mortality, Socrates has the attributes of man, therefore Socrates has the attribute mortality.

И снова,

The attributes of man are a mark of the attribute mortality, The attributes of a king are a mark of the attributes of man, therefore The attributes of a king are a mark of the attribute mortality.

И, наконец,

The attributes of man are a mark of the absence of the attribute omnipotence, The attributes of a king are a mark of the attributes of man, therefore The attributes of a king are a mark of the absence of the attribute signified by the word omnipotent (or, are evidence of the absence of that attribute).

Чтобы соответствовать этому изменению в форме силлогизмов, аксиомы, на которых основан силлогистический процесс, должны претерпеть соответствующую трансформацию. В этой измененной фразеологии обе эти аксиомы могут быть сведены к одному общему выражению; а именно: что все, что имеет какой-либо признак, имеет то, признаком чего он является. Или, когда меньшая посылка, так же как и большая, является универсальной, мы можем сформулировать это так: все, что является признаком какого-либо признака, является признаком того, признаком чего является этот последний. Проследить идентичность этих аксиом с теми, что были изложены ранее, можно предоставить проницательному читателю. Мы обнаружим, по мере продвижения, большое удобство фразеологии, в которую мы их перевели в последнюю очередь, и которая лучше приспособлена, чем любая другая, известная мне, чтобы с точностью и силой выразить то, к чему стремятся и что фактически достигается в каждом случае установления истины путем рассуждения.

ГЛАВА III. О ФУНКЦИЯХ И ЛОГИЧЕСКОЙ ЦЕННОСТИ СИЛЛОГИЗМА.

§ 1. Мы показали, какова реальная природа истин, с которыми имеет дело силлогизм, в отличие от более поверхностного способа, которым их содержание понимается в общей теории; и каковы фундаментальные аксиомы, от которых зависит его доказательная сила или убедительность. Теперь мы должны спросить, является ли силлогистический процесс, процесс рассуждения от общего к частному, процессом умозаключения; прогрессом от известного к неизвестному: средством прихода к знанию о чем-то, чего мы не знали раньше.

Логики были удивительно единодушны в своем способе ответа на этот вопрос. Общепризнано, что силлогизм порочен, если в выводе есть что-то большее, чем то, что предполагалось в посылках. Но это, по сути, означает, что силлогизмом никогда не было и не может быть доказано ничего, что не было известно или не предполагалось известным ранее. Является ли тогда рассуждение процессом умозаключения? И не является ли силлогизм, к которому слово «рассуждение» так часто представлялось исключительно подходящим, на самом деле не заслуживающим того, чтобы называться рассуждением вообще? Это кажется неизбежным следствием доктрины, признаваемой всеми авторами по данному предмету, что силлогизм не может доказать ничего большего, чем то, что содержится в посылках. Тем не менее, признание, сделанное столь явно, не помешало одной группе авторов продолжать представлять силлогизм как правильный анализ того, что ум фактически совершает при открытии и доказательстве большей части истин, будь то в науке или в повседневной жизни, в которые мы верим; в то время как те, кто избежал этой непоследовательности и проследил общую теорему относительно логической ценности силлогизма до ее законного следствия, были приведены к тому, чтобы приписать бесполезность и легкомыслие самой силлогистической теории на основании petitio principii, который, как они утверждают, присущ каждому силлогизму. Поскольку я считаю оба этих мнения фундаментально ошибочными, я должен просить внимания читателя к определенным соображениям, без которых любая справедливая оценка истинного характера силлогизма и функций, которые он выполняет в философии, представляется мне невозможной; но которые, по-видимому, были либо упущены из виду, либо недостаточно отмечены как защитниками силлогистической теории, так и ее противниками.

§ 2. Должно быть признано, что в каждом силлогизме, рассматриваемом как аргумент для доказательства вывода, содержится petitio principii. Когда мы говорим,

All men are mortal, Socrates is a man, therefore Socrates is mortal;

противники силлогистической теории неопровержимо настаивают на том, что суждение «Сократ смертен» предполагается в более общем допущении «Все люди смертны»: что мы не можем быть уверены в смертности всех людей, если мы уже не уверены в смертности каждого отдельного человека: что если все еще сомнительно, смертен ли Сократ или любой другой индивид, которого мы выберем, то та же степень неопределенности должна висеть над утверждением «Все люди смертны»: что общий принцип, вместо того чтобы быть данным в качестве доказательства частного случая, сам по себе не может быть принят за истинный без исключения, пока каждая тень сомнения, которая могла бы повлиять на любой случай, включенный в него, не будет развеяна доказательством aliundè; и тогда что остается доказывать силлогизму? Что, короче говоря, никакое рассуждение от общего к частному не может как таковое доказать что-либо: поскольку из общего принципа мы не можем вывести никаких частностей, кроме тех, которые сам принцип предполагает как известные.

Эта доктрина кажется мне неопровержимой; и если логики, хотя и не в силах оспорить ее, обычно проявляли сильную склонность к тому, чтобы свести ее на нет, то это было не потому, что они могли обнаружить какой-либо изъян в самом аргументе, а потому, что противоположное мнение, казалось, опиралось на аргументы, столь же неоспоримые. В последнем упомянутом силлогизме, например, или в любом из тех, которые мы построили ранее, разве не очевидно, что вывод может для лица, которому представлен силлогизм, быть фактически и bonâ fide новой истиной? Разве не является делом повседневного опыта то, что истины, о которых ранее не думали, факты, которые не были и не могут быть непосредственно наблюдаемы, достигаются путем общего рассуждения? Мы верим, что герцог Веллингтон смертен. Мы не знаем этого путем прямого наблюдения, пока он еще не умер. Если бы нас спросили, как, в таком случае, мы знаем, что герцог смертен, мы бы, вероятно, ответили: «Потому что все люди таковы». Здесь, следовательно, мы приходим к знанию истины, (пока еще) не поддающейся наблюдению, путем рассуждения, которое допускает возможность быть представленным в следующем силлогизме:—

All men are mortal, The Duke of Wellington is a man, therefore The Duke of Wellington is mortal.

И поскольку большая часть нашего знания приобретается таким образом, логики упорно продолжают представлять силлогизм как процесс умозаключения или доказательства; хотя никто из них не прояснил трудность, возникающую из противоречия между этим утверждением и принципом, что если в выводе есть что-то, что еще не было утверждено в посылках, то аргумент порочен. Ибо невозможно придать какую-либо серьезную научную ценность такому простому оправданию, как различие, проводимое между тем, чтобы быть вовлеченным «подразумеваемо» в посылках, и тем, чтобы быть прямо утвержденным в них. Когда архиепископ Уэйтли говорит, что цель рассуждения состоит «лишь в том, чтобы расширить и развернуть утверждения, завернутые, так сказать, и подразумеваемые в тех, с которых мы начали, и привести человека к осознанию и признанию полной силы того, что он допустил», он, я думаю, не решает реальную трудность, требующую объяснения, а именно: как случается, что такая наука, как геометрия, может быть вся «завернута» в несколько определений и аксиом. И эта защита силлогизма мало чем отличается от того, что его противники выдвигают против него в качестве обвинения, когда они обвиняют его в том, что он не приносит никакой пользы, кроме как тем, кто стремится использовать последствия допущения, в которое человек был завлечен, не обдумав и не поняв его полной силы. Когда вы допустили большую посылку, вы утвердили вывод; но, говорит архиепископ Уэйтли, вы утвердили его лишь подразумеваемо: это, однако, здесь может означать только то, что вы утвердили его бессознательно; что вы не знали, что утверждаете его; но если так, трудность возрождается в такой форме: не должны ли вы были знать? Были ли вы вправе утверждать общее суждение, не убедившись в истинности всего, что оно справедливо включает? И если нет, то не является ли силлогистическое искусство primâ facie тем, чем его называют противники, уловкой, чтобы поймать вас в ловушку и держать вас крепко в ней?

§ 3. Из этой трудности, по-видимому, есть только один выход. Суждение о том, что герцог Веллингтон смертен, очевидно, является умозаключением; оно получено как вывод из чего-то другого; но делаем ли мы, в действительности, вывод из суждения «Все люди смертны»? Я отвечаю: нет.

Совершенная ошибка, как я полагаю, заключается в том, что упускается из виду различие между двумя частями процесса философствования: частью умозаключения и частью регистрации; и приписывании последней функций первой. Ошибка состоит в том, что человека отсылают к его собственным записям как к источнику его знания. Если человеку задают вопрос, и он в данный момент не может на него ответить, он может освежить свою память, обратившись к памятке, которую носит с собой. Но если бы его спросили, как этот факт стал ему известен, он вряд ли ответил бы: «потому что это было записано в моей записной книжке»: если только книга не была написана, подобно Корану, пером из крыла ангела Гавриила.

Предполагая, что суждение «Герцог Веллингтон смертен» является непосредственно умозаключением из суждения «Все люди смертны»; откуда мы черпаем наше знание этой общей истины? Конечно, из наблюдения. Теперь, все, что человек может наблюдать, — это индивидуальные случаи. Из них должны быть выведены все общие истины, и в них они могут быть снова разрешены; ибо общая истина — это лишь совокупность частных истин; всеобъемлющее выражение, посредством которого неопределенное число индивидуальных фактов утверждается или отрицается сразу. Но общее суждение — это не просто сжатая форма для записи и сохранения в памяти ряда частных фактов, все из которых были наблюдаемы. Обобщение — это не процесс простого называния, это также процесс умозаключения. Из примеров, которые мы наблюдали, мы чувствуем себя вправе заключить, что то, что мы нашли истинным в этих примерах, справедливо во всех подобных случаях, прошлых, настоящих и будущих, какими бы многочисленными они ни были. Затем мы, с помощью той ценной уловки языка, которая позволяет нам говорить о многих как об одном, записываем все, что мы наблюдали, вместе со всем, что мы выводим из наших наблюдений, в одном кратком выражении; и таким образом имеем только одно суждение вместо бесконечного числа, которое нужно запомнить или сообщить. Результаты многих наблюдений и умозаключений, а также инструкции для совершения бесчисленных умозаключений в непредвиденных случаях сжаты в одно короткое предложение.

Когда, следовательно, мы заключаем из смерти Джона и Томаса и каждого другого человека, о котором мы когда-либо слышали, в чьем случае эксперимент был проведен честно, что герцог Веллингтон смертен, как и остальные; мы можем, действительно, пройти через обобщение «Все люди смертны» как промежуточную стадию; но не во второй половине процесса, спуске от всех людей к герцогу Веллингтону, заключается умозаключение. Умозаключение завершено, когда мы утвердили, что все люди смертны. То, что остается выполнить после этого, — это лишь расшифровка наших собственных записей.

Архиепископ Уэйтли утверждал, что силлогизирование, или рассуждение от общего к частному, не является, согласно вульгарному представлению, особым способом рассуждения, а является философским анализом того способа, которым все люди рассуждают, и должны делать это, если они вообще рассуждают. При всем уважении, причитающемся столь высокому авторитету, я не могу не думать, что вульгарное представление в данном случае более правильное. Если из нашего опыта общения с Джоном, Томасом и т.д., которые когда-то жили, но теперь мертвы, мы вправе заключить, что все человеческие существа смертны, мы могли бы, безусловно, без какой-либо логической непоследовательности заключить сразу из этих примеров, что герцог Веллингтон смертен. Смертность Джона, Томаса и компании — это, в конце концов, все доказательства, которые у нас есть для смертности герцога Веллингтона. Ни одна йота не добавляется к доказательству путем интерполяции общего суждения. Поскольку индивидуальные случаи — это все доказательства, которыми мы можем обладать, доказательства, которые никакая логическая форма, в которую мы решим их облечь, не может сделать больше, чем они есть; и поскольку это доказательство либо достаточно само по себе, либо, если недостаточно для одной цели, не может быть достаточным для другой; я не могу понять, почему нам должно быть запрещено делать кратчайший путь от этих достаточных посылок к выводу и почему мы должны быть вынуждены следовать «высокой априорной дорогой» по произвольному указу логиков. Я не могу понять, почему должно быть невозможно путешествовать из одного места в другое, если мы не «поднимаемся на холм, а затем снова спускаемся». Это может быть самый безопасный путь, и на вершине холма может быть место для отдыха, откуда открывается величественный вид на окрестности; но для простой цели достижения конца нашего путешествия выбор этого пути является совершенно необязательным; это вопрос времени, хлопот и опасности.

Мы не только можем рассуждать от частного к частному, не проходя через общее, но мы постоянно так и рассуждаем. Все наши самые ранние умозаключения имеют такую природу. С самого первого проблеска интеллекта мы делаем умозаключения, но проходят годы, прежде чем мы учимся использовать общий язык. Ребенок, который, обжегши пальцы, избегает снова совать их в огонь, рассуждал или делал умозаключение, хотя он никогда не думал об общей максиме «Огонь жжет». Он знает по памяти, что он обжегся, и на этом основании верит, когда видит свечу, что если он сунет палец в ее пламя, он снова обожжется. Он верит в это в каждом случае, который возникает; но не глядя в каждом случае дальше текущего случая. Он не обобщает; он выводит частное из частного. Таким же образом рассуждают и животные. Нет оснований приписывать кому-либо из низших животных использование знаков такого рода, чтобы сделать возможными общие суждения. Но эти животные извлекают пользу из опыта и избегают того, что, как они обнаружили, причиняет им боль, таким же образом, хотя и не всегда с тем же мастерством, как и человеческое существо. Не только обожженный ребенок, но и обожженная собака боится огня.

Я верю, что, по сути дела, когда мы делаем умозаключения из нашего личного опыта, а не из максим, переданных нам книгами или традицией, мы гораздо чаще заключаем от частного к частному напрямую, чем через посредство какого-либо общего суждения. Мы постоянно рассуждаем от себя к другим людям или от одного человека к другому, не давая себе труда возвести наши наблюдения в общие максимы человеческой или внешней природы. Когда мы заключаем, что какой-то человек будет, по какому-то данному случаю, чувствовать или действовать так-то и так-то, мы иногда судим из расширенного рассмотрения того, как человеческие существа в целом или люди какого-то определенного характера привыкли чувствовать и действовать: но гораздо чаще — просто вспоминая чувства и поведение того же человека в каком-то предыдущем случае или рассматривая, как мы сами чувствовали бы или действовали. Не только деревенская матрона, когда ее зовут на консультацию по поводу случая с ребенком соседа, выносит суждение о болезни и ее лечении просто по воспоминанию и авторитету того, что она считает похожим случаем своей Люси. Мы все, когда у нас нет определенных максим, которыми можно руководствоваться, направляем себя таким же образом: и если у нас есть обширный опыт и мы сильно сохраняем его впечатления, мы можем приобрести таким образом весьма значительную силу точного суждения, которую мы можем быть совершенно неспособны обосновать или сообщить другим. Среди высшего порядка практических интеллектов было много тех, о ком отмечалось, как удивительно они приспосабливали свои средства к своим целям, не будучи в состоянии дать какие-либо достаточные причины для того, что они делали; и применяли, или казались применяющими, глубокие принципы, которые они были совершенно неспособны сформулировать. Это естественное следствие того, что ум наполнен соответствующими частностями и что человек долго привык рассуждать сразу от них к свежим частностям, не практикуя привычку формулировать для себя или для других соответствующие общие суждения. Старый воин, при беглом взгляде на очертания местности, способен сразу отдать необходимые приказы для искусной расстановки своих войск; хотя, если он получил мало теоретических инструкций и его редко призывали отвечать перед другими людьми за свое поведение, у него, возможно, никогда не было в уме ни одной общей теоремы относительно отношения между местностью и строем. Но его опыт лагерей, в обстоятельствах более или менее схожих, оставил в его уме ряд ярких, невыраженных, необобщенных аналогий, самая подходящая из которых, мгновенно возникая, определяет его к разумному расположению.