«Книга бурлеска: Очерки английской сценической травестии и пародии»

Эти сказочные пьесы Планше не были бурлесками в том же смысле, что и его классические пьесы, но, тем не менее, они принадлежат к жанру бурлеска. Каждая из них легко и с юмором трактует уже существующий сюжет; каждая включает пародии на популярные лирические произведения, а также песни, написанные на мотивы популярных песенок; и дух бурлеска оживляет всё произведение. Время от времени автор, возвышаясь над пародией, создает лирический номер, который имеет свой собственный определенный акцент. Вот, например, в «Рике с хохолком» песня, отведенная гротескному и уродливому герою. В ней есть подлинное остроумие, а также добродушная философия:—

I'm a strange-looking person, I am,

But contentment for ever my guest is;

I'm by habit an optimist grown,

And fancy that all for the best is.

Each man has of troubles his pack,

And some round their aching hearts wear it;

My burden is placed on my back,

Where I'm much better able to bear it.

Again, tho' I'm blind of one eye,

And have but one ear that of use is,

I but half the world's wickedness spy,

And am deaf to one half its abuses;

And tho' with this odd pair of pegs,

My motions I own serpentine are,

Many folks blest with handsomer legs

Have ways much more crooked than mine are!

Nature gave me but one tuft of hair,

Yet wherefore, kind dame, should I flout her?

If one side of my head must be bare,

I'm delighted she's chosen the outer!

Thus on all things I put a good face,

And however misshapen in feature,

My heart, girl, is in the right place,

And warms towards each fellow-creature!

Истоки «Рике с хохолком» следует искать в «Сказках матушки Гусыни» Перро. К тому же источнику Планше обратился для своего «Кота в сапогах: оригинальной, комической, мяу-зыкальной сказочной бурлетты» (Олимпик, 1837), в которой Чарльз Мэтьюз был несравненным Котом, Блэнд — Тыквой Грозным, Вестрис — маркизом де Карабасом, а Брум — очень ирландским людоедом. В ней было немало прозаических диалогов, из которых следующая сцена между Котом и тремя фрейлинами может служить забавным образцом:—

Чаттерина. Вы, полагаю, на военной службе?

Кот. Нет, сударыня.

Чатт. Как же так, ведь у вас усы.

Кот. Да, сударыня, да; но это потому что... потому что я ничего не могу с этим поделать, понимаете. Я состою в клубе, и все члены обязаны их носить.

Чатт. В каком клубе?

Кот. Это своего рода Клуб Кэтчей (Catch Club).

Ариетта. Что, музыкальный?

Кот. Очень.

Ари. И где вы встречаетесь?

Кот. Мы встречаемся по очереди на крыше друг у друга.

Скипперелла. На крыше друг у друга? — это совершенно новый шаг.

Кот. Прошу прощения, я сказал «на»? Я имел в виду «под».

Ари. Значит, вы умеете петь?

Кот. Я могу немного поорать, à la Cat-oni (в стиле Катони).

Ари. Кто вас учил?

Кот. Cat-alani (Каталани).

Скип. И танцевать тоже?

Кот. Помню времена, когда я бегал куда угодно за клубком.

Скип. Какой ваш любимый танец?

Кот. Cat-alonian Cat-choucha (Каталонская кат-чуча).

Чат. Ну, неважно насчет пения и танцев; давайте выберем какую-нибудь игру, чтобы скоротать время, в которую мы все могли бы сыграть?

Ари. Я согласна.

Скип. И я.

Кот. И я. Во что будем играть?

Чат. «Кот в углу».

Кот. Нет, нет, мне это не нравится.

Чат. Тогда выберите сами.

Кот. Моя любимая игра — «Колыбель для кота» (Cat's Cradle).

Все. О нет, мы этого не вынесем!

Чат. Ну же, назовите другую из вашего каталога.

Кот (в сторону). Каталог! Они переходят на личности!

Сюжет «Кота в сапогах» впоследствии был обработан Г. Дж. Байроном [19]. В этом случае монарх пьесы называется Нудлхед IX; принцесс зовут Бидди, Кубидди и Чикабидди; также есть два дровосека по имени Гнарл и Нот. Каламбуры в диалогах со словом «кот» (cat) даже более многочисленны, чем в старой пьесе, и несколько более разнообразны. Например:—

Will. What! left his youngest child, a cat!

Bob.It's true.

Will. Well, that's a feline sort of thing to do.

И снова:—

Cat. I am, as you perceive, sir, an I-tale-ian,

But never scratch my friends, though I'm an nailey'un;

It's only foes that ever raise my fur.

Will. Well, really you're a charming furry-ner.

И еще раз:—

Will. What can you do?

Cat.My pictures folk applaud;

They say they're scratchy, but resemble Claude.

I'm not much of a linguist, my good friend,

But I've a-talion at my finger's end;

I can't dance well amongst young ladies, yet

I come out very well in a puss-et.

I sing at times like any cat-a-lani.

Will. Your favourite opera is——

Cat. The Purr-itani.

По ходу пьесы король Нудлхед поет песню, в которой высмеиваются условности итальянской оперы:—

At the Opera, and at Covent Garden as well,

I have always observed that the expiring swell,

Tho' you'd fancy just there he'd be shortest of breath,

Sings a difficult song just before his own death.

Such as diddle, diddle, diddle,

Chip chop ri chooral i day,

That's how they arrange things at the Operay.

And I've likewise remarked that the young hero-ine

Walks about in a low dress of thin white sat-in,

Defying the fog, and the cold and the damp,

And also rheumatics, and likewise the cramp.

With a diddle, diddle, diddle, etc.

I've remarked that the peasants who come on the scene,

Are, p'raps, awkward, but still most offensively clean,

They lay monstrous stress on the "whens" and the "whats,"

And sing—"Oh, joy"—together like mere idi-ots.

With a diddle, diddle, diddle, etc.

Одной из самых красивых и остроумных адаптаций Планше из запасов Перро была «Спящая красавица в лесу», показанная в Ковент-Гардене в 1840 году. Красавицей была принцесса Из-а-Белль — конечно, мадам Вестрис; неизбежным королем — Томас Нодди из Нигде-Лэнда — был неизбежный Блэнд; Джеймс Вайнинг был принцем Совершенством; а Брум — дровосеком, неким Ларри О'Логом. Но самого причудливого персонажа в пьесе играл Харли — барон Фактотум, «Великий-Гранд-Лорд-Всего-Вся», которого можно сравнить с Пу-Ба в «Микадо» г-на Гилберта. В «Микадо» Ко-Ко — «Лорд-верховный палач Титипу», а Пу-Ба — «Лорд-верховный всего остального» — он «Первый лорд казначейства, лорд-главный судья, главнокомандующий, лорд-верховный адмирал, мастер псовой охоты, камердинер заднего крыльца, архиепископ Титипу и лорд-мэр, как действующий, так и избранный, всё в одном лице». Барон Фактотум еще более обременен должностями и обязанностями. Как он говорит в один момент:—

I shall go crazy. Ye who sigh for place,

Behold and profit by my piteous case.

As Lord High Chamberlain, I slumber never;

As Lord High Steward, in a stew I'm ever!

As Lord High Constable, I watch all day;

As Lord High Treasurer, I've the deuce to pay;

As Great Grand Cupbearer, I'm handled queerly;

As Great Grand Carver, I'm cut up severely.

In other States the honours are divided,

But here they're one and all to me confided;

They've buckled Fortune on my back—until

I really feel particularly ill!

Young man, avoid the cares from State that spring,

And don't you be a Great Grand anything.

Затем он поет на мотив «Где пчела берет нектар»:—

Who would be a Great Grand Lord High,

All the blame on him must lie;

Everywhere for him they cry,

Up and downstairs he must fly—

After all folks, verily!

Verily, verily! Few would live now

Under the honours beneath which I bow.

Программа «Спящей красавицы» содержала следующее уведомление:—

В строгом соответствии с современной школой мелодраматической композиции, предполагается, что восемнадцать лет прошло между первой и второй частями; сто лет между второй и третьей частями; и значительно больше ста лет после окончания пьесы.

Планше снова обратился к Перро — прямо или косвенно — для своего «Синей Бороды» (1839) и «Благоразумной принцессы» (1855). Последняя (из «L'Adroite Princesse») была примечательна тем, что в ее актерский состав входили Робсон в роли принца Ричкрафта и Эмери в роли Гандера Великолепного. В «Синей Бороде» Блэнд играл барона Абомелика (героя), мадам Вестрис — героиню (Флеретту), а Джон Брум, актер-драматург, — ирландского персонажа, О'Шака О'Бака. Как часто с тех пор обращались к этому захватывающему сюжету! Десятки пантомим имели его в своей основе; бурлесков, основанных на нем, не так уж много. Наиболее известны те, что написаны Г. Дж. Байроном (1860) и г-ном Бернандом (1883); есть также два других, авторы которых — Г. Т. Арден и Фрэнк Грин.

Но именно «Сказкам фей» мадам д'Онуа Планше был в наибольшей степени обязан своими сказочными сюжетами. Список (охватывающий период с 1842 по 1854 год) весьма внушителен. Сначала появился «Фортунио и его семь одаренных слуг», основанный на «Belle-Belle, ou le Chevalier Fortuné». Затем «Невидимый принц, или Остров спокойных наслаждений», взятый из «Le Prince Lutin». «Le Rameau d'Or» подсказал «Золотую ветвь», а «Король павлинов» [20] берет свое начало в «La Princesse Rosette». Из «Le Serpentin Vert» был получен «Остров драгоценностей»; из «L'Oiseau Bleu» — «Король Очаровательный, или Синяя птица рая»; из «La Grenouille Bienfaisante» — «Королева лягушек»; из «La Biche au Bois» [21] — «Принц счастливой страны, или Олененок в лесу»; из «La Princesse Carpillon» — «Жили-были два короля»; а из «Le Nain Jeune» — «Желтый карлик и король золотых рудников». «Красавица и чудовище» была взята из сказки мадам ле Пренс де Бомон; но Планше утверждал, что трактовка была совершенно новой. У него Вестрис была Красавицей, тенор Харрисон — Чудовищем, а Блэнд — сэром Олдгейтом Пампом, отцом Красавицы. «Добрая женщина в лесу» была по сказке мадам де ла Форс; а «Молодой и красивый» — по сказке графини де Мюра. «Грациоза и Персине» также имела французское происхождение.

Однако в каждом случае Планше должен был благодарить лишь за фабулу: всё остальное — даже в большинстве случаев номенклатура — было его собственным. И эта номенклатура часто была очень изобретательной и забавной. Так, в «Фортунио» у нас есть обедневший дворянин по имени барон Дановер (его играл Моррис Барнетт). В «Невидимом принце» королеву Аллакиза зовут Блузабелла; ее сын — инфант Фурибонд [22]; а среди ее придворных — маркиз де Анисидос, граф Палава Торкемова (который представляет послов) и дон Мусташес де Аро и Барбос (капитан гвардии). В той же пьесе принцессу Острова спокойных наслаждений зовут Икскуизиттл-литтл-пет (Изысканная-маленькая-любимица), а ее фрейлины — Токсалото-титл-таттл и Итсапреттипеттикоат. Сойе Транкиль (с остроумным намеком на Сойе) — шеф-повар в «Короле павлинов», где также есть ирландец, О'Донт Ноу Ху (Тот-не-знаю-кто), и немка, баронесса фон Хаггермаггер. У королей и королев Планше в основном комические имена. Есть Гильтджинджербред Великий (Золотой пряник) с Тинселлиной, его супругой, в «Острове драгоценностей». Есть Хенпект Сотый (Подкаблучник) в «Короле Очаровательном»; есть Фулминозо Воинственный в «Королеве лягушек»; есть Перивигулус Гордый в «Жили-были два короля». У Хенпекта, опять же, есть камердинер по имени Натти и швейцар по имени Нобби. В других местах мы встречаем унтер-офицера по имени Антирумо, индейца по имени Тан-ти-ви (из племени Тал-хи-хо) и злого гения по имени Абаддун. Желтый карлик крещен, весьма уместно, Гамбоджи [23].

«Желтый карлик», можно здесь отметить, — это название бурлеска Гилберта Эббота а'Беккета и г-на Роберта Риса; версия а'Беккета была поставлена в 1842 году, Планше — в 1854 году, а г-на Риса — в 1882 году. «Красавица и чудовище» стала предметом травестии г-на Бернанда. «Фортунио» Планше также соперничал с «Леди Белль Белль, или Фортунио и его семь волшебных людей» Г. Дж. Байрона (Адельфи, 1863) [24]. Последняя была в совершенно байроновском духе, с графом Колливобболом среди персонажей и обычным запасом каламбуров и пародий. Вот несколько лучших каламбуров. Принцесса Воланте — настоящая Аталанта в своей любви к бегу:—

I'll run a race

With any living ped, through wind or rain;

Some like what's handsome—I prefer the plain.

I have this morning run a spanking heat,

Two miles in just ten minutes.

King. Wondrous feat!

Prin. Everything pedal has its charms for me.

I'd have gone miles the great Miss Foote to see.

My tastes are visible e'en at my meals;

My favourite fish, of course, are soles and eels.

Potatoes I consider are A-oners,

Though I've a preference for scarlet-runners.

And when at children's parties I am present,

I think a game at four-feits very pleasant.

«Белая кошка» Планше (1842) имеет среди персонажей Вансапонатайма, короля Невермайдитснамии; принца Парагона; и Джинго, придворного шута. В «Красавице с золотыми локонами» (1843) короля зовут Лакримозо [25], а женщину из опочивальни — Молли-мопса. Наконец, есть «Семь чемпионов христианства» (1849), в которой Чарльз Мэтьюз играл Чарльза Уэга, эсквайра, «сопровождающего» святого Георгия Английского. На этом заканчивается список сочинений Планше такого рода — замечательный вклад в сценическую литературу остроумия и юмора.

От «Семи чемпионов христианства» Планше к «Святому Георгию и дракону» Гилберта Эббота а'Беккета (1845) и «Сэру Георгию и дракону, или Нас семеро» г-на Бернанда (1856) — естественный и легкий переход. В пьесе а'Беккета волшебница Калиба украла святого Георгия в детстве, чтобы он влюбился в нее и тем самым спас ее от предсказанной гибели. Избавившись от нее взмахом ее же волшебной палочки, он появляется со своими собратьями-чемпионами в Мемфисе, где король Птолемей находится в состоянии безденежья, так как дракон проглотил все его ресурсы. Чудовище требует дочь короля Сабру, но святой Георгий ухитряется обманом выманить у него юридические гарантии, которыми тот владеет, и в конечном итоге уничтожает его силой парового пресса. Через всю пьесу проходит аллегорическая нить, в которой, однако, есть своя доля jeux de mots (каламбуров). Так, служанка Калибы говорит ей:—

Your hair, my lady, 's getting rather dry,

Some of the Russian balsam shall I try?

Kaly. Well, p'raps you may—yet no—upon the whole,

Anything Russian's hurtful to the Pole.

The very thought my nervous system shocks,

O! would that mine were like Chubb's—safety locks!

Should I turn grey, I'd bid the world good-bye.

Maid. If you turn grey, it would be time to dye.

В другом месте есть сарказм за счет газет. Святой Георгий говорит Сабре:—

These evening papers, blow the horn and cry them;

Inviting every one to come and buy them.

This is the way the sort of thing is done—

(Crying) Se-cond edition here! the Memphis Sun,

Wondrous intelligence! for here you have in it

The sudden resignation of the Cabinet.

Sab. The Cabinet resigned!

St. G.No, that's mere vapour!

You must say something, just to sell the paper.

В версии г-на Бернанда, которая длиннее первой, гораздо больше сюжета и гораздо больше каламбуров. Святой Георгий занимает не столь видное место в действии, которое более проработано и разнообразно; в то время как диалог выдержан в самом веселом настроении автора. Возьмем, например, эти строки Калибы, обращенные к ее сиренам:—

1-я сирена. Мадам, в поле зрения лодка с четырьмя веслами без рулевого.

Kalyba (using pince-nez). P'raps the Harvard crew.

No, they don't row half hard enough for that;

Take care! they'll go ashore upon the flat.

They don't row well, but with uncommon pluck;

The stroke wants art—p'raps he's a stroke of luck.

I wonder where they come from! maybe Dover!

A crab! as sure as eggs is eggs they're ova!

Attract them here; you must not let them pass;

Some visitors—give me my looking-glass (they offer telescope).

Not that (they give her a hand-mirror).

Now sing, as Sirens did before us;

We lure all here with tooral looral chorus.

To practise bathing arts we've our diploma.

(All have by this time produced the hand-mirrors and combs.)

To attitudes! (All pose themselves combing hair, etc.)

We're in a state of comber.

Вот, опять же, образец смелого каламбуротворчества:—

Vizier. Sultan of Egypt, this pathetic tear

Proves you've one faithful Vizier left—viz. here.

Sultan. My star is set.

Vizier (looking at star on Sultan's breast). With honour you have borne it.

Stop! if your star is set in diamonds, pawn it.

Sultan. The real one—this sham one's rather tasty—

Is gone: so requiescat—sir—in pastey.

Популярным сюжетом у авторов бурлеска для рождественских праздников был освященный временем сюжет о Золушке. Первая травестия сколько-нибудь значительного масштаба была написана Альбертом Смитом и Кенни и показана в «Лицеуме» еще в 1845 году. Затем последовала версия Г. Дж. Байрона в «Стрэнде» в 1860 году, за ней — версия г-на Грина в 1871 году, г-на Уилтона Джонса (в Лестере) в 1878 году и г-на Риса (в «Гейети») в 1883 году. Провинциальный бурлеск на эту тему назывался «Прожаренная Золушка», а в Америке была «Золушка-Эллен». Пьеса г-на Риса называлась просто «Наша Золушка»; пьеса г-на Джонса — «Маленькая Золушка». Версия Байрона была названа «Золушка, или Любовник, лакей и маленькая хрустальная туфелька». Она была большой любимицей публики с тех пор, как ее впервые сыграли с Марией Симпсон в роли Золушки, мисс Оливер в роли принца (Попетти), мисс Шарлоттой Сондерс в роли его камердинера Дандино, Джоном Кларком в роли барона Балдердаша, а Роджерсом и мисс Лавин в ролях Клоринды и Тисбы. Снова и снова эта умная работа служила основой для «открытий» пантомим как в городе, так и в провинции.

Довольно точно следуя традиционной истории, она изобилует каламбурами, которыми упивался Байрон и которые он изливал с необычайной и несколько утомительной щедростью. Так, мы находим Дандино, говорящего:—

As I've made my bed so I must lie.

Continuing bed metaphor, sir—I,

When quite a child, the blackest draught would drain,

And took my pill—oh! on account o' pain!

And as my youthful feathers all unfurled

Seemed formed to make a bold stir in the world,

Little dreamt I I should appear a valet as,

For I seemed born to reign in royal palliasse;

But suddenly the future seemed to frown;

Fortune gave me a quilt, an' I'd a down.

Чуть дальше Дандино и принц, которые собираются на время поменяться ролями, устраивают небольшое состязание в каламбурах:—

Dandi. But I must have a change of toggery:

This coat, you will admit, is not the best cut,

And neither is my waistcoat quite the West cut.

I must divest myself of that affair:

These buckles ain't the thing for Buckley Square.

Prince. You shall be decked in gems of vast expense,

And be a gem-man in a double sense.

Your servant, I will wait, clean boots, wash glasses;

Thus serve a nob, an' ob-serve all that passes.

Dandi. Then you'll obey me till you've found La Donna?

You pledge your princely word?

Prince (shaking his hand heartily). A-pawn my honour.

Еще лучший пример склонности Байрона доводить каламбур до абсурда можно найти в этом диалоге между принцем и Золушкой. Последняя говорит:—

Cind. Cinders and coals I'm so accustomed to,

They seem to me to tinge all things I view.

Prince. That fact I can't say causes me surprise,

For kohl is frequently in ladies' eyes.

Cind. At morn, when reading, as the fire up-burns,

The print to stops—to semi-coaluns—turns.

I might as well read Coke.

Prince.Quite right you are,—

He's very useful reading at the bar.

(Chaffingly) Who is your favourite poet?—Hobbs?

Cind.Not quite.

No, I think, Cole-ridge is my favourite;

His melan-coally suits my situation;

My dinner always is a coald coal-lation,

Smoked pictures all things seem, whate'er may be'em,

A cyclorama, through the "Coal I see 'em"

Более приемлемая в пантомиме, чем в травестии, «Красная Шапочка» тем не менее была героиней по крайней мере одного бурлеска, который оставил свой след, — а именно того, который Лестер Бэкингем поставил в «Лицеуме» ровно тридцать лет назад под эгидой Эдмунда Фалконера. У него была мисс Лидия Томпсон в роли Блондинетты (Красной Шапочки) и мисс Сисели Нотт в роли возлюбленного юной леди, Колена. Сказочный элемент был свободно введен, и вместо волка из оригинала был барон Реджинальд де Вольф («несостоявшийся похититель Блондинетты, который обнаруживает, что его провели, когда она «у-у-у-драла» (ab duck'd), чтобы избежать его»). Кое-где в «книге» можно увидеть проблеск пародии; как в:—

My protegè—my protegè,

Ah! never look so shy,

For pretty girls seem ugly

When a gloom is in their eye.

Или, опять же, в:—

They say the peasant's life is sweet,

But that we know all trash is, O;

He very little gets to eat,

For often scarce his cash is, O.

Teeth then he gnashes, O,

Gnaws his moustaches, O;

But jolly are the hours he spends

When plentiful the cash is, O.

Опуская «Джека — победителя великанов», который Г. Дж. Байрон сделал предметом бурлеска, и «Джека и бобовый стебель», который был обработан в том же духе покойным Чарльзом Миллуордом, мы переходим к травестиям, навеянным историями из «Тысячи и одной ночи». Их довольно много. Мы можем отметить, в частности, некоторые версии историй об Аладдине, Али-Бабе, принце Камаралзамане и Абон Хассане, которые, по-видимому, больше всего привлекали наших комических писателей.

Первым важным «Аладдином» был тот, который представил миру Гилберт Эббот а'Беккет в 1844 году. Он назывался «Волшебная лампа в новом свете» и имел Райта в роли Аладдина и Пола Бедфорда в роли Мага. Следующим по времени идет «Аладдин, или Волшебный мошенник» [26] Г. Дж. Байрона, который разделил судьбу его «Золушки» как основы для пантомим. В нем его любовь к jeux de mots так же очевидна, как и всегда, равно как и легкость (без заметной отделки), с которой он подгонял слова к песням того времени. Прямой пародии в этом «Аладдине» мало, однако он открывается кратким намеком на «Море, море», спетым визирем:—

The tea! the tea!

Refreshing tea.

The green, the fresh, the ever free

From all impurity.

I may remark that I'll be bound

Full shillings six was this the pound—

Full shillings six was this the pound.

I'm on for tea—I'm on for tea!

For the savour sweet that doth belong

To the curly leaf of the rough Souchong,

Is like nectar to me, nectar to me, nectar to me.

Let others delight in their eau de vie—

What matter, what matter? I'm on for tea.

За последние двадцать лет было четыре других заметных бурлеска на тему «Аладдина» — г-на Альфреда Томпсона (1870), г-на Грина (1874), г-на Риса (1881) и г-на Джеффри Торна (1890). С версией г-на Риса связаны приятные воспоминания о ярком «уличном мальчишке» мисс Фаррен, причудливом маге г-на Эдварда Терри, а также грации и утонченности Бадрулбадур в исполнении мисс Кейт Воган.

Вторым после «Аладдина» по популярности как у авторов, так и у публики является рассказ об «Али-Бабе, или Сорока разбойниках». Здесь снова а'Беккет (вместе с Марком Лемоном) на переднем плане с травестией под названием «Сезам, откройся, или Ночь с сорока разбойниками». Она была поставлена в театре «Лицеум», и в ней были г-н Фрэнк Мэтьюз в роли Али-Бабы, миссис Альфред Уиган в роли Ганема, сам Уиган в роли О'Мустафы (он был ирландским мусульманином), прекрасная мисс Фэрбразер в роли Абдаллы, Кили в роли Хассарака, мисс Джорджина Ходсон в роли Коджи и миссис Кили в роли Морганы. Вот это был актерский состав! Сколько бурлескных составов нашего времени могли бы претендовать на такое количество таланта и красоты? Кассим в этой пьесе должен был сделать один замечательный каламбур:—

Such heaps of gems I never saw before:

E'en Mortimer can't boast of such a Storr.

В другом месте О'Мустафа, который был сапожником, должен был сказать:—

Business is dreadful bad—what's to be done?

Where I sold fifty boots, I don't mend one.

No longer Wellingtons are all the go:

High-lows alone are worn by high and low.

In vain upon my door this bill I fix—

"Five thousand Bluchers, all at 8s. 6d.,

Strong boys' at 3s. 9d."—folks once would use,

But now it's quite another pair of shoes.

А'Беккет, однако, не стремился каламбурить к месту и не к месту. Его главное достоинство — аккуратность стиля и всепроникающий характер его остроумия.

Самым известным из всех травестий на Али-Бабу был «совместный» бурлеск «Сорок разбойников», написанный членами клуба «Сэвидж» и исполненный самими авторами в «Лицеуме» в 1860 году в пользу семей двух недавно скончавшихся литераторов. Планше написал пролог к этой пьесе, и он был настолько блестящим и так восхитительно прочитан Лестером Бэкингемом, что почти удостоился необычайной чести быть повторенным на бис. Три года спустя последовал «Али-Баба, или Тридцать девять разбойников (в соответствии с привычкой автора вычитать одного!)» [27] Г. Дж. Байрона. Абдалла, капитан разбойников (которого играла мисс Ада Суонборо), был здесь изображен как негодяй тихого, элегантного толка, в резком контрасте с суррейским злодейством его лейтенанта Хассарака. Диалог между ними дал Байрону возможность высмеять мелодраматического преступника «старых добрых времен»:—

Abdal. From all you say, my friend, you see it's plain

That vulgar violence is on the wane;

Therefore become more polished in your style,

And, like King Richard, murder when you smile.

I go into society, and none

Know I'm a thief, or could conceive me one;

I start new companies—obtain their pelf,

And, having started them, I start myself;

Swindle the widow—the poor orphan do—

And then myself become an off 'un too.

Hassarac. Bother! that's not of villainy my notion;

Give me the tangled wood or stormy ocean—

A knife—dark lantern—lots of horrid things,

With lightning, every minute, at the wings;

A pistol, big enough for any crime,

Which never goes off at the proper time;

Deep rumbling, grumbling music on the drums—

A chord whenever one observes "She comes";

An opening chorus, about "Glorious wine";

A broadsword combat every sixteenth line;

Guttural vows of direst vengeance wreaking,

And thunder always when one isn't speaking.

That was the style—exciting, if not true,

At the old Cobourg;

Abdal.Oh, coburglar, do—(crosses to R.)

You're horrifying me!

Hassarac (draws). Spoon! sappy! duffer!

Ha, ha! lay on, you milk-and-water muff-a,

And hem'd be he who first cries hold enough-a!

В 1872 году г-н Рис написал для «Гейети» пьесу под названием «Али-Баба à la Mode»; в 1880 году он подготовил для того же театра другую версию под названием «Сорок разбойников» [28]. Последняя, если я правильно помню, была первым из бурлесков в трех актах. Она представила в лице г-на Терри (Али-Баба), мисс Фаррен (Ганем), г-на Ройса (Хассарак) и мисс Воган (Моргиана) квартет, который особенно хорошо помнят за verve (энергию) и живость исполнения.

Судьба принца Камаралзамана была изображена на сцене бурлеска братьями Бро, г-нами Беллингемом и Бестом, Г. Дж. Байроном и г-ном Бернандом [29]. «Камаралзаман и Бадура, или Пери, которая полюбила принца» — так называлась пьеса братьев Бро, и им помогали миссис Кили, Кили (в роли джинна), Блэнд (в роли императора Бунга), мисс Рейнольдс (в роли Бадуры) и мисс Хортон (в роли героя). Димпл Тшин — так звали одного из персонажей, а Скилофт — другого. Оригинальная история была соблюдена в основном. Камаралзаман отказывается жениться по просьбе отца и оказывается в заключении. В этом положении он размышляет:—

'Tis now the very witching time of night,

Which, were I free, would bring with it delight;

Now could I drink hot grog, hear comic songs,

Or join the gay Casino's gladsome throngs,

Or drain, 'midst buzzing sounds of mirth and chaff,

The foaming stout, or genial half-and-half;

But here a prisoner condemned to stop,

I can indulge in neither malt nor "hop."

O, cruel Pa! to place me in this state,

Because I would avoid your own sad fate.

Dear mother, though a model of a wife,

Gave me a slight distaste for married life.

Better be thus than free, and have to stand

"An eye like Ma's, to threaten and command."

Затем Камаралзаман разражается следующим небольшим кусочком вокальной пародии:—

The Pope he leads a happy life,

Because he hasn't got a wife;

And one to take he's not so flat,

He knows a trick worth two of that.

No shrill abuse his ear affrights

For stopping out too late at nights;

No curtain lectures damp his hopes:

A happy lot must be the Pope's.

Братья Бро всегда были изобретательны в своей игре слов. Говорит один из персонажей этого бурлеска:—

Soon, I feel, with passion and disgust,

Within this bosom there will be a bust.

Опять:—

I wonder how he'd look with a moustache;

He's got none yet, though, thanks to sorrow's growth,

He feels a little down about the mouth.

Говорит Бадура поклоннику, которому она не благоволит:—

I may be handsome, but I'll now be plain;

So, I'll not have you, sir—you kneel in vain;

на что он отвечает:—

Can one so fair thus speak to her adorer?

Your form a Venus, but your words Floorer.

В пьесе г-нов Беллингема и Беста — «Принц Камаралзаман, или Месть фей» [30] — мы находим, среди множества хорошо задуманных и хорошо исполненных каламбуров, довольно успешную адаптацию монолога «Быть или не быть», обладающую тем достоинством, что она вполне соответствует характеру презирающего брак Камаралзамана:—

To wed or not to wed—that is the question

Which weighs me down like midnight indigestion.

Whether it is nobler in a man to bear

The stings and taunts of an outrageous fair,

Or to take arms against a married life,

And, by opposing, shun it? To wed a wife—

No more; for by a wife we say we end

The undarned stockings laundresses won't mend,

The buttonless shirts and all the botheration

That single flesh is heir to—a consummation

Devoutly to be wished—forswear the club

And wed, perchance, a flirt,—ay, there's the rub;

For in our married lives what rows there would be,

If all were not precisely as it should be!

And who would bear a scolding vixen's tongue,

Backed by a mother-in-law, not over young;

The cook, who, when annoyed, the dinner burns,

The insolence of Buttons, and the spurns

That patient masters from their servants take,

When one a quiet house might always make

By keeping single? I'll not change my lot,

But rather bear the ills that I have got

Than fly to others that I yet know not.

В другом отрывке высмеивается «спиритическое» помешательство в так называемом «песнопении»:—

Abracadabra, mystic word, come down to us from the cosmogony,

'Tis the spell that binds the spirits beneath Mr. Home's mahogany;

You've been to a séance, of course, when darkness baffles the searcher,

And a spectral hand rises quivering—sceptics hint that it's gutta-percha.

When ghostly fingers are tickling some foolish old fellow's fat dumpy knee,

And the medium floats as easily as a modern bubble company;

'Tis then that the spirits are working—to asses the men they transmogrify

By spells that have nothing in common with the generally received orthography.

Два бурлеска на темы «Арабских ночей» принадлежат перу Фрэнсиса Тэлфорда. Сначала появился — в 1852 году, в «Олимпике» — «Ганем, раб любви» (с мисс Фанни Маскелл в роли Фетны, фаворитки халифа); а позже — в 1854 году, в театре Сент-Джеймс — «Абон Хассан, или Охота за счастьем» (с г-ном Тулом в роли Харуна-аль-Рашида). В первой пьесе богатство удачных каламбуров поразительно. Так, в своей самой первой речи Ганем, входя в состоянии опьянения, говорит:—

All things around me seem involved in doubt,

I only know that I've been, dining out.

I've made some blunder, sure—but how I've made it

Is from my dizzy pate quite dissipated.

A light upon my understanding breaks—

I must be drunk! Or what is it thus makes

My head to stoop and butt the ground incline,

Unless the butt of beer or stoop of wine?

Now, to go on—so—Ganem, my boy, steady—

I can't go far—I'm too far gone already.

Ah! could I swarm this lime, I might, sans doute,

Learn from its friendly branch my proper route.

В других местах мы читаем:—

A needlewoman's life's, at best, but sew-sew

(что так же верно, как и остроумно);

Alkalomb. He had the freedom, sir, to squeeze me.

Giaffar. Yes,

You wouldn't check the freedom of the press.

Caliph. In his affections I stand no competitor

(squaring up),

And for that belle's life you'll find I'm a head-hitter.

Malevola. I'm her abettor in the plucky course.

Caliph. You couldn't, ma'am, abet her in a worse.

«Абон Хассан» менее щедро наделен словесными шутками, но в нем есть своя доля каламбуров, а песни многочисленны и ярки. В конце герой, обращаясь к публике, позволяет себе впасть в рефлексивное настроение:—

In mine, read a too common history—

How many an unfortunate, like me,

With feverish haste the cup of pleasure begs,

To find experience in its bitter dregs!

The wretched man sips at the draught now hated.

Unless, like me, he gets a-man-sip-hated.

Beware, then, how you mix and make your cup,—

I'll give you a receipt for it: boil up

In a clean vessel—say your own clay crock—

As much good humour as will form your stock;

Throw in to others' faults a modest blindness,

Adding a quart of milk of human kindness;

Scrape up a few acquaintances, but you

Had better take care they're your wife's friends too:

Omit the mother-in-law, if you've the power,

As apt to turn the milk aforesaid sour!

Skim off bad habits from the surface: you'll

Then let it stand—'tis better taken cool;

Or, should you be in love a far-gone coon,

Stir the whole gently with a virtuous "spoon";

In which case, flavour with a dash of sentiment,

Garnish with smiles, and drink it with contentment![31]

К немецким сказкам наши комические драматурги обращались не очень часто. Такие пьесы, как «Рыцарь и спрайт, или Лечение холодной водой» Гилберта Эббота а'Беккета с Ундиной в главной роли; «Нимфа Лурлейбурга, или Рыцарь и наяды» Г. Дж. Байрона, основанная на легенде о Лурлей; и «Румпельштильцхен, или Женщина на колесе» г-на Бернанда, основанная на одном из рассказов братьев Гримм, являются исключительными вторжениями в эту область. Первая была показана в «Стрэнде» в 1884 году с миссис Уолтер Лейси в роли сэра Хильдебранда и с Холлом и Ромером в других ролях. «Нимфа Лурлейбурга» часто использовалась для целей рождественской экстраваганцы. Когда она была впервые исполнена — в 1859 году — мисс Вулгар была сэром Рупертом Безрассудным, г-н Тул — сенешалем, а Пол Бедфорд — бароном Витцем, местом действия был «Адельфи». Г-н Бернанд внес в «Румпельштильцхена» (Роялти, 1864) несколько модификаций немецкой сказки, изобретая и импортируя новых персонажей. В одной из сцен он представил забавный намек на ситуацию в «Человеке с билетом на свободу», когда происходит внезапное и эффектное разоблачение «детектива Хокшоу!». Среди персонажей — король Тагараг Грозный, принц Поппет, барон Хиггл-де-Пиггл, Вригглетто (придворный шпион), Джолиносио (мельник) и фрейлен Сплитахартер (деревенская красавица). Мисс Ада Кавендиш была принцессой Супербой.

«Вампир» — бурлеск г-на Риса, который играли в «Стрэнде» в 1872 году, — по-видимому, обязан своим происхождением в равной степени немецкой легенде, роману, который лорд Байрон написал на эту тему, и пьесе, которую Дион Бусико основал на этом сюжете в 1852 году. Поскольку, однако, легенда была вдохновением как для романа, так и для пьесы и травестии, травестию можно упомянуть здесь. Г-н Рис изобразил Вампира существом, настолько любящим «кровь», что он стремился завладеть ею в виде записных книжек двух «сенсационных» романистов, одну из которых, леди Одри Мунстоун, восхитительно представляла миссис Рэймонд [32]. До нас дошел следующий образец диалога. Кто-то говорит валлийскому капралу:—

On Monday and on Tuesday you were queer:

Why drink on Wednesday?

Corporal.'Cause I'm Thursday, dear.

В области испанских легенд исследователей было еще меньше. Альберт Смит взял одну из сказок Вашингтона Ирвинга об Альгамбре и превратил ее в «Альгамбру, или Прекрасную принцессу», сыгранную в «Принцесс-театре» в 1851 году с участием Кили, Уигана, Харли, Флексмора и мисс Виваш. Г. Дж. Байрон впоследствии обратился к тому же источнику для «Паломника любви», в первом составе которого — в «Хеймаркете» в 1860 году — мы находим имена миссис Бэкингем Уайт в роли паломника, Чиппендейла в роли его наставника, Комптона в роли короля Толедо, Роджерса в роли короля Гранады и К. Коглана в роли Мафуа, француза: довольно примечательное сочетание выдающихся актеров.

Басни Эзопа вдохновили по крайней мере одну травестию — «Лео Грозный» Стерлинга Койна и Фрэнсиса Тэлфорда. В этой пьесе (поставленной в «Хеймаркете» в 1852 году) все персонажи, кроме четырех, носили головы зверей или птиц — лев (Блэнд), волк (Бакстоун), лиса, сова, баран, пудель, кошка (мисс Маскелл) и так далее. Четырьмя исключениями были сэр Норвал де Баттерси, Тимолеон Синдбад Поттс (Кили), Эзоп и Гей; и пьеса открывалась встречей (rencontre) между двумя последними упомянутыми достойными мужами. Эзоп начал с вокальной пародии на «Свет былых дней»:—

To write in other days as Gay did,

The world is grown too fast;

The rage for La Fontaine has faded—

The stream run dry at last.

On me the world has turned the tables

And turned to bad, I guess;

For they who thus can spurn my Fables

Must care for morals less.

Stop; who comes here? If I to judge am able,

'Tis Gay, the worthiest son of modern Fable.

Enter Gay dejectedly.

How dull and sad he seems!

Gay (soliloquising). My old dominion

On earth is gone.

Æsop (rising). Gad! that's just my opinion.

Gay. Æsop! What brings you here? Why thus, by Styx,

Are you, your staff and luggage, in a fix?

As downcast as a 'prentice runaway.

Æsop. Am I? Well, you look anything but Gay,

But tell me—whither have you wandering been?

Gay. About the world. Such changes now I've seen—

Such altered views of virtue and rascality;

There's not a fable left—'tis all reality.

Æsop. Reality! Why, bless your simple soul,

The world's a fable now from pole to pole!

Pills, politics, or projects made to cram one,—

What we called fables once are now called gammon.

В конце концов, различные животные выражают раскаяние за совершенное ими зло; и Эзоп, в знак признания этого, возвращает им формы, которые они имели ранее.

V.

БУРЛЕСК НА ИСТОРИЧЕСКИЕ СЮЖЕТЫ.

В этом отделе мастера травестии сделали не так много, как можно было ожидать. Даже если мы включаем в слово «история» такие вещи, как мифы, легенды и предания, мы обнаруживаем, что историческое, по сравнению с другими полями, открытыми для пародистов, было лишь «вторым фаворитом». Особенно мало было достигнуто в бурлеске на иностранных лиц и события; а в случае с нашими собственными знаменитостями единственной по-настоящему знакомой фигурой на комической сцене был «Блефующий король Хэл». Король Артур, Альфред Великий, Елизавета, Оливер Кромвель редко появлялись в шутовском наряде. На второстепенных путях истории, общей и местной, авторы бурлесков чаще всего посвящали себя популярным персонажам, таким как Херн-охотник, леди Годива, Робин Гуд, Дик Уиттингтон, Гай Фокс, Клод Дюваль и Ричард Терпин.

История Рима послужила сюжетом для двух самых заметных бурлесков последних двадцати лет — «Ромула и Рема» г-на Риса и «Фельдмаршала Юлия Цезаря» г-на Бернанда. Первый был сыгран в «Водевиле» в 1872 году, и его главными исполнителями были г-да Джеймс и Торн, которые еще не полностью отказались от бурлеска ради комедии. Г-н Джеймс был Ромулом, а г-н Торн — Ремом; и они вышли в первой сцене детьми, одетыми в передники и носки, и с игрушками. Пара начинает с того, что спорит, кто из них родился первым. Рем обосновывает свою претензию своим превосходством в размере:—

Nature, perceiving "true grit" and "no shoddy,"

Made me thus "double stout" with "extra body."

На что Ромул отвечает:—

Though at our birth (when both kicked up a shine)

His cry was stout, mine was the elder whine!

Hence this thin body, wise folks say who've been here,

"We're sure you are the elder, now we've seen yer."

Когда они вырастают (как это происходит между первой и второй сценами), возникает вопрос, кому быть королем Рима — вопрос, который в конечном итоге решается личным поединком, в котором Рем падает. В конечном счете пара решает стать партнерами на троне — очевидный намек на положение, которое занимали два актера по отношению к театру «Водевиль».

Дату постановки «Ромула и Рема» (1872) можно было определить с помощью короткого отрывка, введенного в травестию сцены между Кромвелем и королем в пьесе г-на Уиллса «Карл I», которая тогда «шла» в «Лицеуме». В начале пьесы у нас есть эти строки:—

Remus. The public will have (though to me it's pills)

The classic drama. Well, they have their Wills.

Apollo. One manager this line keeps without swerving—

Baccharia. And he succeeds!

Romulus. But not without des-erving.

Позже Рем говорит Ромулу:—

I can't express to you the pain I suffer

In saying it; but, brother, you're a duffer!

I am the happy man! Pride has a tumble!

Your hopes of reigning, sir, are all of a crumble!

Rom. You dare to scoff at me, rebellious thing! (knocks his hat off)

Uncover in the presence of your king!

(To audience) That's historical!

Rem.What! strike me, dare you?

(Quietly) Give me an earldom, and perhaps I'll spare you!

Rom. Your base insinuation I resent.

I go in for king and parliament.

Rem. Your parliament's all gingerbread! (How nice!)

I am a patriot and will have my price.

Rom. Defied! (blows trumpet). What, ho! my faithful guards, where be 'em?

(Enter, from various entrances, all the characters, and

supers. Tableau as in "Charles I.")

(To audience) I say! They can't beat that at the Lyceum.

В этой пьесе Аполлон (мисс Нелли Пауэр) фигурирует как своего рода хор, комментирующий действие и вмешивающийся в него; в то время как Баккария (мисс Мария Роудс) представлена как сестра Тация и охотница за мужьями. Бурлеск обладает всей изобретательностью г-на Риса в работе с jeu-de-mot. Например:—

Tatius. This is too much!

Baccharia.To boast of deeds audacious.

Tatius. Too callous!

Romulus.Calais! Don't be Ostend-Tatius!

«Юлий Цезарь» г-на Бернанда заставил стены «Роялти» содрогаться от смеха осенью 1870 года. Весной 1869 года Уильям Бро поставил в «Стрэнде» свою версию истории Жанны д'Арк, которую он представил как предводительницу отряда амазонок, чрезвычайно заинтересованных в правах женщин. Она приходит, как и в истории, на помощь французскому королю; но, влюбившись в молодого английского солдата, попадает в плен к захватчикам и приговаривается к ношению женской одежды — приговор, которого в конце концов ей удается избежать. Ведущую роль играет герцог Бургундский, который вечно не уверен, на чьей стороне ему сражаться, и чье имя дает частую возможность для каламбуров. Так:—

Dunois. See, Burgundy comes!

King.Is he indeed with me?

As a rule Burgundy ne'er yet agreed with me.

He says he is my friend!

Duchatel.Well, that's a thumper!

The name of Burgundy suggests a bumper!

La Hire. He comes!

King (looking off). With what a swagger, too! It's clear

Burgundy doesn't think himself small beer!

Опять:—

Lionel. Then, my lord, Burgundy, with all his train,

Will join our ranks.

Talbot.My plans are changed again!

He'll lick the foe in no time—if not quicker!

Burgundy's such a very potent licker!

Strengthened by him, war's hardest blows we'll mock—

With a strong Burgundy, despise a knock.

Вот еще один умный кусочек игры слов:—

Burgundy. The proffer'd table I must needs refuse;

My time I can more profitably use.

I can't dine nicely while with projects vasty

My mind is filled for changing the dy-nasty.

В этом случае Жанну олицетворял г-н Томас Торн, г-н Дэвид Джеймс был герцогом Бургундским, мисс Элеонора Баттон — королем, мисс Белла Гудолл — Дюнуа, а мисс Эми Шеридан — Лайонелом. В текущем году Жанна д'Арк снова стала предметом «почтительного извращения» — на этот раз г-нами Дж. Л. Шайном и «Адрианом Россом», и в манере, на которую я обращу внимание в своей заключительной главе.

Из иностранных знаменитостей единственным другим предметом бурлеска, заслуживающим упоминания, является Христофор Колумб, который дал название и был главным персонажем пьесы, написанной г-ном Альфредом Томпсоном и исполненной в «Гейети» тридцать два года назад. Он также был героем травестии Джона Брума, сыгранной в Америке.

Первым английским персонажем в бурлеске, с точки зрения исторического порядка, является легендарный король Артур, который был главной фигурой в «экстраваганце», поставленной в «Хеймаркете» в 1863 году [33]. Автором ее был Уильям Бро, который был значительно больше обязан Мэлори, чем Теннисону. Там была сцена, в которой, как и в «Идиллиях», Вивьен делает Мерлина жертвой его собственного заклинания; но в остальном лавры поэта-лауреата остались нетронутыми. Артур (мисс Луиза Кили) становится королем Британии благодаря своей способности вытащить волшебный меч из камня, в который он вонзен. Он с нетерпением ждет свадьбы с Гвиневрой (мисс Райт), когда внезапно ее захватывает Челдрик, саксонский захватчик, у которого, однако, ее успешно отбивают с помощью Вивьен (мисс Ромер), владеющей волшебной палочкой Мерлина. Сэр Ланселот (мисс Линдли) показан меньше как любовник Гвиневры, чем как воин; другим видным рыцарем является трусливый сэр Кей, которого играет Комптон. Прямой пародии, как я уже сказал, в пьесе мало; каламбуров, как обычно, хоть отбавляй. Вивьен говорит Мерлину:—

Teach me your art. In magic I'd excel;

In studies deep I'd plunge, a diving belle.

И снова:—

Now for my lesson. It's a curious thing,

But knowledge is increased by lessoning.

Артур говорит Гвиневре:—

Fortune us has made alike;

I've acted like a spoon—while you act ladle-like!

Также, когда он потерял свою ladle-love (возлюбленную-черпак):—

My Guinevere made prisoner, Merlin too!

Both I've to rue, if 'tis indeed ter-rue.

To cope with all these horrors can I hope?

What evil stars affect my horrors-cope!

No one can I, the slightest aid to lend, see;

I'm in a frenzy since I can no friend see.

My wits, unstrung, hang loose my head inside,

What should be Christmas feels like wits-untied.

Гвиневра, со своей стороны, в равной степени страдает манией каламбуров. Будучи заточенной в замке Челдрика, она размышляет:—

Shall I endure this state of things unjust?

I, Arthur's destined spouse? I spouse I must.

How sad a loss is mine! regrets are idle!

A saddle 'oss, including reign and bridal.

My star uprising side by side with his'n,

No more uprising now, my fate's a-prison.

This roomy kingdom, mine in expectation—

Now I have nought but my own room-i-nation.

Kept by the Saxon in this den of his,

I'm numbed with cold—no doubt the room-it-is.

В Австралии, двадцать три года назад, был поставлен бурлеск под названием «Король Артур, или Ланселот Свободный, Джин-эвер Квадратная, и рыцари Круглого стола, и прочая мебель»; имя автора было У. М. Акхерст. В последние годы единственной заметной травестией на эту тему была та, что была поставлена в 1889 году г-нами Ричардом Батлером и Генри Ченсом Ньютоном («Ричард-Генри»), которые назвали свою работу «Ланселот Прекрасный, или Идол короля». Здесь, опять же, и Теннисон, и Мэлори были обработаны очень лояльно и легко, и, хотя г-н Артур Робертс в роли Ланселота был чрезвычайно забавен, предубеждения публики ни в коем случае не были задеты.

Романтическая история любви прекрасной Розамунды и Его Величества Генриха II, естественно, привлекла внимание авторов травестий. В одном случае, с сожалением должен отметить, она очень плохо обошлась с «драматургом». Некий Т. П. Тейлор поставил в «Сэдлерс-Уэллс» в тридцатых годах одноактную пьесу, которую назвал «Прекрасная Розамунда согласно истории Англии», в которой история была одновременно модернизирована и деградирована. Генрих стал неким г-ном Генри Кингом — «правителем, который был канцелярским торговцем»; королева, естественно, фигурировала как «миссис Эллинор Кинг». Сама Розамунда была превращена в «черную девушку, красивую, но порочную», говорящую на «негритянском» патуа и наделенную отцом, таким же черным, как она сама, который совмещал профессию скрипача и чистильщика обуви. Пьеса, по-видимому, имела успех в свое время, но читать ее — значит видеть, что она вульгарна и лишена искры остроумия.

К счастью, эта тема была подхвачена в наше время г-ном Бернандом, чья «Прекрасная Розамунда, или Лабиринт, дева и монарх», показанная в «Олимпике» в 1862 году, является одной из самых живых его постановок [34]. Здесь автор смело отходит от исторической традиции. Он делает Генриха влюбленным в Розамунду, это правда; но Розамунда (мисс Хьюз), со своей стороны, отдала свое сердце сэру Пьеру де Бонбону (Гораций Уиган) — французу, как указывает его имя. Как поет Розамунда в финале:—

Hist'ry says that Rosamond

Of King Hen-e-ry was fond;

Thus my character was wronged,

By a base aspersion;

To old stories don't you trust,

Covered up with ages' dust.

For the truth henceforth you must

Take our Wych Street version.

Розамунда, следовательно, будучи невиновной, само собой разумеется, что было бы несправедливо отравить ее, как в истории; и поэтому королева (которую изначально играл Робсон) вынуждена оправдывать свое милосердие тем, что не заставляет девушку принять «кубок», который она ей предлагает:—

Why's Rosamond not killed at all? You see,

She isn't poisoned as she ought to be!

Because, in deference to modern ways,

No poisoned heroines can end our plays;

Besides, the brimming cup she held this minute,

Like the objection, friends, has nothing in it.

You'll say, with history we freedom use;

Well, don't historians write to suit their views?

We answer to the critical consistory,

That we have made our views to suit our history.

Одна из самых забавных сцен в бурлеске — та, в которой Эллинор встречает Генриха впервые после того, как узнала о его неверности:—

Q. Ellinor (coming down close to Henry). Ahem!

K. Henry. You spoke. (Aside) I see with rage she's brimming.

Q. Ellin. (aside). I gave a "hem"—now I'll begin my trimming.

False man!

K. Hen. Pooh, pooh! the epithet's beneath

Contempt—I cast it in your false teeth.

Q. Ellin. False teeth!

K. Hen.False hair!

Q. Ellin.Your speech, sir, is too blunt.

False hair! I will not put up with affront,

I'd rather dye.

K. Hen.For my consent don't wait;

Die early! on this subject don't di-late.

Q. Ellin. Dost thou remember once a foreign land,

Dost thou remember lovers hand in hand,

Dost thou remember those soft murmuring lispers,

Dost thou remember 'twas the hour of Vispers,

Dost thou remember, as I think you must,

Dost thou——

K. Hen. Oh! do not kick up such a dust.

I really cannot stand and listen to it,

Thank goodness, no one but yourself du'st do it.

Q. Ellin. Treat me with scorn—that's right. Oh, ne'er was seen

A suv'rin King with such a suff'rin Queen!

Следуя по течению времени, мы переходим к травестии восстания в правление Ричарда II, в котором Уот Тайлер был главным зачинщиком. Тайлер заслуживает прославления в истории бурлеска как герой единственной работы такого рода, созданной г-ном Джорджем Огастесом Сала. Этот известный литератор выступил как автор травестии в «Гейети» в 1869 году, но не был искушен повторить это достижение. Этот факт вызывает сожаление, ибо его «Уот Тайлер, член парламента» имел много штрихов остроумия и сатиры. Уот, будучи по фамилии Тайлер (черепичник), естественно, стал в пьесе этого жанра шляпником. Он изображен как стремящийся в парламент, преуспевающий в своей кандидатуре, сопротивляющийся уплате налога на шиньоны, возглавляющий восстание против власть имущих, триумфально проникающий в королевский дворец, там напивающийся и, в конце концов, побежденный силами короля. В его обращении к избирателям с трибуны есть приятная смесь каламбура и сарказма. Тайлер (которого олицетворял г-н Тул) начинает с того, что говорит:—

A poor industrious hatter I stand here (cheers),

And standing now proceed to take that cheer.

You know me!

Crowd.Sartainly.

Wat.Am I a fool?

Crowd. No!

Wat.Was I ever base corruption's Toole?

Patriots, potwallopers, and townsmen dear,

Voters unbribable and pure, look 'ere.

Your sympathy my warmest thanks evokes,

For you I'd brave the very block—my blokes!

Tho' yonder dandy may treat me with scorn,

I was of poor but honest parents born.

Just twenty years ago, in ragged gown

And soleless shoes, I trudged into this town,

With one-and-ninepence and two plated spoons

Within the pockets of my pantaloons.

Beaumanners. Where did you get the spoons from?

Wat.See how malice

Ever conspires to drug the poor man's chalice!

Where did I get the spoons from? Well, so far

As I remember—from my grandmamma!

But you, my friends, my whole career have seen.

People of Essex, both these hands are clean (holds out his hands).

Oldest inhabitant. They ain't.

Wat.They is! Who's that? Some tyrant's minion.

Gag him! and vote for freedom of opinion,

(Inhabitant is hustled off the stage.)

Few are the promises you'll hear from me.

Send me to Westminster as your M.P.,

And you shall see——

Crowd. What?

Wat.Here's what you shall see:

Wealth, splendour, carriages and four—that's what;

The strongest ale a halfpenny a pot,

Taxes abolished, grievances amended,

And all the theatres' free lists ne'er suspended,

Washing for nothing, pickles, pastry, fun,

And Wallsend coals at eighteenpence a ton.

Give me your votes, and by next Michaelmas quarter

Each man shall have the moon who owns a pail of water.

Then a bold peasantry, their country's pride,

Shall live on eggs and bacon neatly fried.

The workhouse poor shall feed on buttered crumpets,

And eat roast mutton to the sound of trumpets;

The beggar smoke the best Bengal cheroots,

And have another man to clean his boots.

Beaumanners. Suppose to this the other makes objection?

Wat. You hear my honourable friend's reflection.

In such a case, deny it if you can,

It's plain that we must hang the other man.

I've said my say; the Commons are my goal;

I am a hatter—let me head the poll.

Боманнерс, влюбленный в дочь Тайлера Эллен (мисс Констанс Лозби), был представлен мисс Эллен Фаррен, которой мистер Сала поручил произнести несколько своих лучших каламбуров — например:

It seems to me the business of a pa

Is simply all his children's bliss to mar.

Джейн Шор стала героиней бурлеска, написанного мистером Уилтоном Джонсом и поставленного в провинции одиннадцать лет назад. Господа «Ричард Генри» также сочинили травестию по мотивам ее истории, дошедшей до нас в изложении летописцев. В пьесе мистера Джонса, как и в старину, ставка была сделана на комические ситуации и оглушительные каламбуры. Привожу пример обоих качеств. Джейн обвинила Ричарда, герцога Глостера, в убийстве принцев в Тауэре, и теперь он провозглашает ее приговор:

Gloucester. Policemen, hear the sentence on Jane Shore—

(Reading from scroll) She's never to have dinner any more;

No breakfast, tea nor supper—that's her fate—

No matter how much she may supper-licate.

She'll starve to death for being over pert.

Jane (feebly). No dinner?

Gloucester.No, ma'am; only your desert.

High treason is her crime, and I repeat

No one shall give her anything to eat;

She'll have the fields, the roads to rest her knees on,

And if she likes can even sleep high trees on;

But take good care no pity she arouses—

And mind you keep her from the public-houses!

Jane (aghast). And is that all the sentence? I shall drop!

Gloucester. Yes—there the sentence comes to a full stop.

Jane. Then for the sentence I had best prepare.

Will some one kindly let down my back hair?

(Catesby and Hastings let her back hair down.)

Jane. Well, if you won't remove this dreadful ban,

I'll die as picturesquely as I can!

В трех известных травестиях Генрих VIII играет самую заметную роль — в «Поле золотой парчи» Уильяма Бро (1868, «Стрэнд»), в «Виндзорском замке» мистера Бернанда («Стрэнд», 1865) и в «Анне Болейн» мистера Конуэя Эдвардса («Роялти», 1872). Я называю их в том порядке, в котором они обращаются к историческим событиям. В «Поле золотой парчи» Екатерина Арагонская — королева, а Анна Болейн (мисс Ф. Хьюз) — фрейлина и (как подозревает Ее Величество) соперница. На это подозрение Анна ссылается в следующих строках: